– Конфиденциальность!
В тишине, наступившей после прогремевшего крика, пока отец набирал воздух перед очередным извержением, по столешнице хлопнула маленькая ручка Спутника. Мой брат вскочил, дрожа от ярости, и взревел что есть силы:
– А я хочу туда поехать, хочу увидеть собак, и лошадей, и «The Rolling Stones», и водо… эти штуки… шлангомет…
Последние три слова сопровождались гневным стуком. За доли секунды у меня перед глазами возник готовый сценарий катастрофы. Ситуация становилась угрожающей. В конце концов все могло закончиться полной изоляцией – как минимум. Но потом случилось нечто совершенно непредсказуемое, нечто чудовищное, и я почувствовала облегчение, из последних сил сдерживая охвативший меня гнев. Отец поднял взгляд, на еще багровом лице промелькнула улыбка, он вскочил, подхватил изумленного Спутника под мышки, подбросил в воздух, поймал и прижал к себе, хохоча во все горло. Он смеялся, смеялся и смеялся, пока из глаз не брызнули слезы.
– Шлангометы… Штуки… Хахахахахахаха.
Мать запрокинула голову и присоединилась к бессмысленному ржанию.
– Хахахахахаха, просто умооора, хахахахахахахаха.
Спутник тоже визжал от смеха, а отец обнимал его, подбрасывал в воздух и снова обнимал. Когда наши взгляды встретились, Спутник с изумлением обнаружил, что с моей стороны поддержки ждать не стоит. Довольно. Я оказалась единственным адекватным человеком среди безумцев, этот мужчина никак не мог быть моим отцом, а этот зануда – братом. Почему? Отвечать не стану, и если ко мне снова повернутся их вопросительные лица, они не услышат от меня ни единого слова. Конец. Все. Конфиденциальность.
К 15 сентября Спутнику позволили превратить пижамные штаны матери в некое подобие брюк клеш, выдали галстук отца в качестве ремня и шарф матери в качестве повязки на голову, и он гордо расхаживал по улицам Фронау, объявляя каждому встречному, что вечером этого знаменательного дня он отправится с сестрой на концерт «The Rolling Stones».
Наши планы совершенно не совпадали.
Билеты на концерт были давно распроданы, и пока Спутник фланировал по Фронау, я лихорадочно соображала, как за несколько часов добраться до театра Вальдбюне неподалеку от Олимпийского стадиона. Ожидалось двадцать тысяч человек, и я никогда не бывала на мероприятиях такого масштаба.
После обеда я встретилась в Тегеле с однокурсниками, которые, судя по слухам, уже придумали план, как обеспечить нам местечко рядом с Миком, Китом, Биллом, Брайаном, чьи спрятанные под челкой глаза меня особенно пленяли, и Чарли. Дома я избегала разговоров уже несколько дней, вела себя сдержанно и дружелюбно, стараясь не вызывать подозрений даже изменившимся поведением и периодически бросая «жаль» или «все продано, ничего не поделать».
Я вышла из пятнадцатого автобуса и изумленно остановилась. Нужно было просто перейти улицу к входу в метро, где в назначенном месте меня должны были ждать человек десять или пятнадцать – а может, и больше, двадцать или тридцать, но всю привокзальную площадь на противоположной стороне заполонила громадная толпа. Их оказалось гораздо больше сотни. Оправившись от первого шока, я максимально расслабленно направилась к ним, приказав себе не показывать волнения. Большинство из них я почти не знала, некоторые были старше, может, даже уже не студенты – отец называл таких патлатыми и раздражался от одного их вида. Все, что он говорил, действовало мне на нервы. Конфиденциальность. Когда он произнес это слово, мне показалось, что он швырнул его мне прямо в лицо. Почему мне? Я не могла ответить, а что еще хуже, не могла придумать других вопросов, или они казались банальными. Я подошла к толпе. Неужели в дурацкой Германии полно врачей и нет пациентов?
«Каждый таскает своих пациентов с собой».
Однажды он громко произнес эту странную фразу перед друзьями. Помимо пастыря там сидели только другие врачи – ни пациентов, ни больных.
Ко мне подбежала однокурсница Ханна и втянула в компанию. Кто-то сунул мне в руки какую-то странную траву, тонкий тлеющий древесный корень или вроде того.
– Ломонос, – пояснил незнакомец, который мне сразу понравился.
– Что это?
– Из Баварии, звучит смешно, но вставляет неплохо.
Я несколько раз затянулась и передала дальше.
– А почему оно называется «ломонос»?
– Без понятия.
Мы снова захихикали. Я сразу поняла: нас ждет необыкновенный вечер. И больше не переживала, что подумают или позднее скажут родители, когда обнаружат, что я не вернулась домой к назначенному времени. Мне стало все равно, и пока мы спускались и шли по тоннелю метро, которое проглотило нас, чтобы выплюнуть уже перед Олимпийским стадионом, я вспомнила историю про Иону и кита. Я забыла, почему он проглотил и снова выплюнул Иону, и лишь смутно помнила, что Иона направлялся в Ниневию, город безбожников. Закружилась голова. Эти странные мысли возникли из-за ломоноса?
По дороге прозвучали призывы штурмовать ограждения блюстителей порядка, как мы со смехом их называли, – очевидно, ни у кого из толпы не было билета. Студент раздал стаканы, по кругу пошли бутылки с колой и ромом, все перемешалось, и молодой человек, который давал мне покурить ломонос, протянул свой стакан.
– «Куба Либре», – он приветственно поднял напиток. – Я Оле.
– Ада, – хихикнула я и рассердилась на собственную неуверенность.
В напитке скрывалось все, что я тщетно искала годами.
– За Че! – подмигнул мне Оле.
– За Че.
Я уже слышала это имя раньше и примерно знала о кубинской революции, но, в целом, пропускала подобные темы мимо ушей, или, как я все чаще выражалась, мне было насрать.
Возможно, причина крылась в отце или домашних политических дискуссиях. Для меня они были как минное поле. И всегда проходили по одному сценарию. Со словами «очень интересно» отец вскакивал на ноги и разносил длинным монологом все коммунистическое, революционное и левое.
– Хочешь еще?
Я посмотрела на Оле. Красивое лицо. По всей голове кудри. До ушей, темно-русые. Пепельные. На руки я посмотреть не решилась. После Хаджо я утратила веру в свою теорию рук. Теперь я знала: можно иметь самые прекрасные руки на свете и все же быть свиньей. Никаких гарантий, особенно в плане внешнего вида. Определенно. Но Оле был милым. Я кивнула.
– Да.
Он со смехом налил еще.
– За Че, – сказала я, пытаясь изображать твердые политические убеждения.
– За Че, – ответил он. – За жизнь.
Жизнь? Я испугалась. За жизнь? Впрочем, почему нет. Я подняла стакан в ответ.
– За жизнь.
– Лехаим, – просиял он.
Он поцеловал меня. Это получилось так же естественно, как если бы он пожал мне руку.
– Ты еврей? – спросила я.
– Я? Не-а, но считаю, мы, немцы, должны проявить солидарность с Израилем.
Он вскочил и поднял в воздух свой Куба либре.
– Больше никакого Освенцима!
– Больше никакого Освенцима! – дружно прогремело в ответ. Остальные пассажиры уставились на нас с ужасом.
Поезд подъехал к следующей станции. Двери распахнулись. Выходя, к нам обернулась какая-то старушка.
– Ничего вы не знаете.
– Не знаем, – заорали мы в ответ.
– Не знаем, – снова вскочил Оле. Он схватил меня за руки, положил их себе на плечи и пошел. Остальные последовали за нами. Руки на плечах, полонез, разгоряченные «Куба Либре» лица и подергивание тел, поющих и прыгающих по вагону.
– Не знаем, не знаем, не знааааееем.
Другие пассажиры смотрели на нас, высоко подняв плечи. Проходя мимо, я услышала, как громко ругается какой-то мужчина, ровесник моего отца.
– Как папуасы.
Несколько минут спустя у меня в животе раздался оглушительный шум, но причиной был вовсе не хаотичный круговорот эмоций – особая смесь страха и радостного предвкушения, пробуждающая в теле дикую дрожь или бабочек, – а отряд конной полиции, о которой предупреждал пациент отца. Первые ряды испуганно отпрыгнули, и я увидела, что полицейские достают дубинки, собираясь нас бить. Я крепко прижалась к Оле, который вдруг слегка побледнел. Вот и все, подумала я, и вдруг почувствовала, как внутри закипает необузданная ярость. Черт подери, что мы вам сделали? Мы просто хотели немного послушать музыку, провести время подальше от всех этих пустоголовых учителей, врачей и пожарных, кондукторов с билетными щипцами, мужчин в униформе, знакомых мне по компании родителей, в оплаченных медицинской страховкой очках, со взглядами, в которых читалось «Боже, храни стрелки на моих брюках», носителей проборов и галстуков, блюстителей порядка, якобы охранявших империю, откуда нас исключили с самого начала, исчезнувшую империю, раскинувшую щупальца подобно осьминогу. Я, не задумываясь, схватила коня за хвост. Я знала лошадей и не боялась их. Я протиснулась между ними, когда нас начали окружать, а потом, когда дубинки опустились на первые головы, я схватилась за этот темный хвост, прежде чем он успел ударить меня по лицу. Я держалась крепко. Очень крепко. Животное прыгнуло вперед. Я закрыла глаза и думала об Аргентине. Еще прыжок. Я знала, он меня не ударит, он может двигаться только вперед, я сотни раз видела такое у гаучо, когда они окружали диких лошадей в своих широких штанах, а на ремнях у них сверкали ножи. Меня снова перебросило на другую сторону. Я слышала крики и визг, кавалерия попятилась, конь встал на дыбы, потом опять, и опять, и опять. Всадник влетел в толпу. Я отпустила, и конь, красивый рыжий мерин, подпрыгнул, как жеребенок на пастбище. Буэнос-Айрес, подумала я и с криком бросилась вперед, с другими двумя сотнями.
Едва мы заняли последние свободные места, на сцену вышла первая группа. Я про них никогда не слышала. Плевать, каждая песня встречалась с лихорадочным восторгом, мы постепенно разогревались. Оле сидел рядом и скручивал сигарету. Он добавил в табак липкую коричневатую массу, слепленную в шарики или длинные тонкие колбаски. Когда он зажег получившийся цилиндр, я почувствовала тяжелый, смолистый запах. Оле протянул сигарету мне, и я увидела, что она раза в два крупнее обычной. Наверное, это косяк. Я поняла сразу.