– Ты тоже в университете? – крикнула я.
– Не-а, – рассмеялся он. – С подобной чушью я завязал.
Я осторожно взяла цилиндр и выпустила дым, смеясь и кашляя.
– Попытайся удержать дым внутри.
Он показал как. И выпустил дым лишь через несколько секунд.
– Безумие. А в нескольких метрах отсюда в 1936 году чернокожий мужчина выиграл четыре золотые медали на глазах у Гитлера. Подозреваю, немцев до сих пор из-за этого тошнит, – сказал он.
Я уже толком не слушала. Оле был милым и, не считая кудряшек, даже немного походил на Брайана Джонса, что меня сразу привлекло. Я не чувствовала никакого подвоха. От ломоноса кружилась голова. Но потом на сцене появились они. Брайан, Мик, Кит, Билл и Чарли. Настроение уже было безумным. Каждую песню игравшей на разогреве группы приветствовали диким воем. И начало твориться нечто запредельное. Уже после нескольких первых тактов фанаты попытались прорваться на сцену. Под звуки песни «Всем нужно кого-то любить»[33] с ними боролись охранники и полицейские. Мы все заорали. Весь Вальдбюне орал и кипел от радости. Я задержала дыхание и просто смотрела на Брайана. Весь в белом, он спокойно стоял, пока Мик прыгал, скакал и крутил задницей. Не оставляя шанса охранникам, первые фанаты прорвались на сцену. «Stones» исчезли. Двадцать тысяч зрителей подскочило вверх. Одна песня? Всего одна проклятая песня? И ради этого мы страдали, дожидались, плакали дома, когда наших кумиров мешали с грязью и сравнивали с немытыми обезьянами? По толпе кружили лучи прожекторов. Агрессивные фанаты покинули сцену. Начался дождь. Потом «Stones» появились снова. Из-за диких воплей я почти не слышала музыку. Плевать. Они стояли там, они сыграли пять песен, объединивших нас в едином порыве: мы наконец отличаемся от родителей, и теперь это различие обрело голос. Твердые, как камни, которые катятся с горы, погребая под собой всю дрянь, все, что мы больше не желаем видеть и слышать.
– Они же поют только каверы! – выкрикнул кто-то рядом со мной. – Они издеваются? И это за шесть марок, просто бред.
На сцену полетели туфли, яблоки и помидоры, толпа кричала все громче.
Мик подошел совсем близко к рампе. У меня екнуло сердце. Потом они сыграли «Последний раз»[34]. Историю расставания. Передо мной возникло лицо Франца. Я ничего не могла поделать. Я не понимала, что со мной творится. Оле попытался меня обнять, погладил по волосам, взял за руку. Я оттолкнула его, рыдая навзрыд. Музыка волнами неслась на меня со сцены. Все вокруг пришло в движение, все кричали и танцевали, мы восторженно дергались, мы чувствовали свободу, мы были будущим и больше не нуждались ни в ком другом.
Я взяла Оле за руку. Отовсюду слышались вопли. Девушка в ряду перед нами сняла трусики и победоносно замахала ими над головой. В наших кумиров летела обувь и одежда. Фанаты вновь и вновь прорывались через полицейскую блокаду и забирались на сцену, пока их не прогоняли резиновыми дубинками.
– Смотри!
Оле диким жестом показал на сцену. Из глубины вырвалась тень, прыгнула на спину Мику и залезла на него, как наездник. Мик попытался скинуть нападающего танцевальным разворотом. Мик упал на колени, снова поднялся и отшвырнул фаната, как надоедливого ковбоя. Но тому удалось сорвать с Мика куртку – или Мик скинул ее, пытаясь освободиться? Он повернулся к своим музыкантам, помахал рукой, и все убежали со сцены. Просто ушли. Сцена опустела. Что произошло? Крики стихли. Все начали недоуменно озираться. К микрофону подошел невысокий мужчина.
– Концерт окончен. Идите домой.
– У него куртка Мика, – прошептал Оле. – Куртка Мика.
Свет погас. Его просто выключили. Они с ума сошли? Я ничего не видела. Из встревоженного бормотания вырывались резкие крики. На нас нацелили водометы. Они хотели нас прикончить, сбить со скамеек. Со сцены полетели первые брызги. Несколько человек рядом со мной оторвали от скамеек деревянные доски и швырнули в приближающихся полицейских, которые избивали всех на своем пути. Где-то наверху разъяренные зрители сгибали фонари, как лакричные палочки. На сцену летели бутылки, разорванные выпуски «Браво» кружили в воздухе, как горящее конфетти. Прежде чем я успела вымолвить хоть слово, Оле схватил меня за руку и потащил за собой.
– Пошли отсюда, пока не началась паника.
Спотыкаясь, я поднималась за ним по ступеням к выходу, меня толкали и пихали, но я не боялась, мне было хорошо, я впервые ощущала себя живой, живой и способной чувствовать.
Мы переулками вернулись к метро. Слева и справа в окна домов летели камни, и там сразу гас свет. Вест-Энд укрыли темные тени, словно район оказался на грани крупного военного вторжения.
Мы прыгнули в метро, сделали пересадку на Весткройц. Незадолго до Халензее в соседнем вагоне разбили окна и распороли сиденья. Кто-то дернул стоп-кран. Все выскочили из вагона. Некоторые начали драться. Пока мы пытались найти укрытие, завыли сирены. Мы побежали вверх по лестнице и уже собирались выпрыгнуть на Курфюрстендамм, когда на тротуар въехали первые полицейские машины. Из них выскочили люди в форме с резиновыми дубинками. Двоих сбили с ног. Не оборачиваясь, мы со всех ног побежали через площадь, свернули направо, на Вестфалише, и продолжали бежать, пока звуки не стихли.
Тяжело дыша, мы остановились, сползли на тротуар, прислонившись к стене, и впились друг в друга влажными от пота губами.
Мы молча шли сквозь ночь.
На улице Виландштрассе Оле, не отпуская меня, вытащил левой рукой ключ из кармана брюк. Дверь медленно открылась и снова захлопнулась у нас за спиной. Мы прокрались по лестнице на третий этаж и проскользнули в приоткрытую дверь.
Его комнатушка была небольшой. Весь пол завален пластинками: «The Rolling Stones», «The Beatles», «The Doors», «The Beach Boys», «The Kinks» и несколько совершенно неизвестных мне групп, «The Velvet Underground», «The Who», «The Byrds». Среди них валялись шмотки, несколько трубок, табачные крошки, папиросная бумага – безумный бардак, нечто совершенно иное, чем аккуратно разложенные сокровища в моей комнате, которая, как и я сама, все еще находилась под наблюдением родителей.
– Хочешь еще покурить?
– Я… Честно говоря, я ничего не почувствовала.
– В первый раз всегда так.
Он улыбнулся.
– Ты хочешь?
– Если хочешь ты.
– Не стоит. Я думала просто… Зайти.
Я легла в его объятия и мгновенно уснула.
Когда я проснулась, было уже светло. Оле ушел. Я испуганно вскочила. Выглянула в окно и увидела пустой внутренний двор. Несколько велосипедов, и все. Слегка покачиваясь, я вышла в коридор. Позади слева звучали голоса. На мне была свободная рубашка Оле и толстые шерстяные носки. Я понятия не имела, как это все оказалось на мне. Голова гудела, и до меня дошло – во Фронау высится целая гора проблем, и в нынешнем состоянии мне с ними никак не справиться. Темный коридор привел в просторную кухню. Я осторожно просунула внутрь голову.
– Привет.
Там сидели парни и девушки моего возраста. Некоторые были голыми сверху, другие – снизу.
– Кофе?
– Угу.
Я кивнула, мне сразу стало ясно: длинные предложения в данном контексте неуместны. В нос ударил тяжелый смолистый запах вчерашнего вечера. Меня обняла сзади чья-то рука. Оле. Мы поцеловались, словно жили так уже целую вечность. Он принялся указывать на лица.
– Марейке, Андреа, Миша, Таня, Хотте, Керстин, а это Ада.
Мы кивнули друг другу. По кругу пошел косяк. Тоже компания, подумала я и хихикнула, представив, как Вольфганг Доймер, Ахим и Аннелиза Памптов, Шорш, Бушацкие и пастор Краевский сидят полуголые у нас за столом в гостиной, передают по кругу косяк и обсуждают концепцию свободы Канта, а на заднем плане игла царапает старую запись Девятой симфонии Бетховена в исполнении Берлинского филармонического оркестра под дирижированием Фуртвенглера.
Оле в тишине подвел меня к последнему свободному стулу и принялся возиться в холодильнике. Косяк продолжал ходить по кругу. От первой затяжки у меня закружилась голова. Закашлявшись, я выпустила дым и со смехом разогнала его рукой. Девушка по имени Таня засмеялась, и я передала самокрутку дальше. Миша со знанием дела осмотрел тлеющую сторону. Видимо, я сделала что-то не так. Мне показалось, он сдержался от укоризненного замечания. Вместо этого он послюнил средний палец и осторожно провел им по задней части косяка. Потом сделал две-три короткие затяжки, повернул цилиндр против света, кивнул и, удовлетворенный, передал его дальше.
Оле разбил на сковородку несколько яиц. Тихое шипение смешалось с приглушенными ударами. Хотте, парень с длинным узким лицом, в круглых очках и с окладистой бородой, стучал по маленькой двойной конге, зажатой между голых ног. Оле намазал маслом кусок хлеба, положил два ломтика сыра, добавил сверху два жареных яйца и поставил передо мной тарелку. Я не могла вспомнить, чтобы отец хоть раз жарил для матери яйца и тем более подавал к столу. Я пока не знала, как здесь все устроено, кто ходит на работу, кто зарабатывает деньги на жизнь, но, по ощущениям, все было хорошо, иначе и правильно.
Похоже, на этот раз вещество сработало, меня охватила глубокая безмятежность. Я опустилась в объятия Оле, который теперь сидел у меня за спиной на моем стуле.
Наконец я оказалась дома. Об остальном думать не нужно. Не здесь. Не сейчас. Завтра.
Но ближе к вечеру мне показалось, что правильнее будет вернуться домой. Следует ожидать немалого ущерба, но в нашей семье нет почти ничего столь же постоянного, как сдерживаемые чувства в поисках подходящего вентиля. Наверное, отец уже поднял на уши пожарных, полицию и все больницы и часами кружил по городу, пытаясь меня отыскать. За последние двадцать четыре часа я неплохо научилась быть мишенью.
Карнавал животных
Тем сильнее было мое удивление, когда я осторожно вошла в родительский дом и меня встретили лишь тревожным молчанием. Со мной обращались вежливо, вообще не упоминали о случившемся и не интересовались выпавшими из семейной жизни двадцатью пятью часами. Будто из нашей реальности что-то вырвали, и возможно, этим чем-то была я сама. Я решила сохранять спокойствие. Оле дал мне с собой немного дури, чтобы легче пережить разлуку и первые домашние трудности. Мы не договаривались о следующей встрече – еще одна особенность моей новой жизни. Я решила не унижаться перед новыми друзьями и не думать о потере. Я приму бой любой ценой, будь то моя гибель или куда более пугающая утрата всех финансовых ресурсов.