Через два дня родители снова ждали друзей, и я решила подсластить вечер несколькими аккуратными затяжками из любовно свернутой Оле волшебной самокрутки, не осознавая, какие поразительные открытия меня ждут.
– Черт подери, конечно, – сказал дядя Ахим и обхватил меня за талию, словно собирался пригласить на танец. Я ухмыльнулась ему обкуренными глазами. Этот косяк оказался лучше любой шапки-невидимки, и, пока я отрешенно раздумывала, кто, зачем и в какой сказке или легенде носил шапку-невидимку, я заметила ревнивый взгляд тети Аннелизы и смущенно хихикнула. Сегодня я точно не исполню роль Румпельштильцхена[35], пусть от гнева лопается кто-нибудь другой, я же буду парить над всеми и украдкой радоваться предстоящему веселью. Я не знала, сколько Оле положил в тот косяк, но результат оказался грандиозным: словно все мы были персонажами фильма, снятого с моей точки зрения – возможно, немного утрированно, зато эффектно.
– Смех, – начал отец, когда были наполнены все бокалы и выкурены первые сигареты. – Смех – мгновенная анестезия сердца.
И тут, к моему изумлению, он вдруг моментально превратился во льва. Я огляделась. Все члены компании стали животными. Моя мать – лебедем, дядя Ахим – глухарем, тетя Аннелиза – курицей, дядя Герхард – ослом, тетя Гертруда – кукушкой, дядя Вольфи – аквариумной рыбкой, дядя Шорш – павлином, а пастор Краевский – черепахой. Я прикрыла рот рукой и громко рассмеялась. Все возмущенно обернулись.
– Тсс, – сказал глухарь.
– Тсс, – вторила ему курица.
Я посмотрела на католическую черепаху и послушно перекрестилась. Она осторожно высунула голову из панциря, сделала глоток из бокала и блаженно застонала.
– Гевюрцтраминер.
– Прошу прощения, господин пастор, но это рислинг.
Черепаха обиженно спряталась обратно в панцирь.
– Вот это да! Дети, только послушайте эту чудесную фразу, смех – анестезия сердца, – сказала лебедь-мать.
– Мгновенная анестезия, – уточнил отец-лев.
– Да-да, конечно, мгновенная, как иначе? Я и сказала, мгновееееннааая анестезия сердца.
– Нет, – ответил лев и покачал гривой. Я подумала о его лысине и снова громко прыснула под строгим взглядом глухаря-Ахима.
– На самом деле… – начала кукушка.
– Да, Гертруда, – сказал осел, посмотрел на кукушку и запихнул в широко распахнутую пасть два бутерброда за раз.
– Это цитата из эссе Анри Бергсона «Смех», – пояснил лев.
– «On vient d’en rire, alors qu’ on devrait en pleurer»[36], – добавила лебедь.
– Что? – раздраженно переспросил лев.
– Люди смеялись, хотя следовало плакать: Мюссе, – сказала лебедь.
Глухарь и курица удивленно завертели шеями.
– Мускат? – спросила черепаха. Господин пастор успел задремать.
– Мюссе, господин пастор, Мюссе, – сказала лебедь.
– Ах да. – Обиженная черепаха снова спряталась в панцирь.
К моему удовольствию, теперь они все начали менять цвета. Оле и правда дал мне нечто необыкновенное. Интересно, что будет, если подсунуть им немного этой дряни в портсигар? Может, тогда они хоть действительно посмеются, чем просто об этом болтать. Я снова расхохоталась.
– Тссссс, тссссс, тссссс…
– Ада смеется, как пьяная муха, – сказал павлин.
– Тссссс, тссссс, тссссс…
– Но совершенно очаровательная муха, – заметила аквариумная рыбка-Вольфи и нервно схватила ртом воздух.
– Возможно, уже достаточно, – вмешался глухарь-Ахим с дрожащим двойным подбородком.
– Спасибо, Ахим, – сказал лев. – Давайте перейдем к делу. – Он повернулся к лебедю: – Если постоянно перебивают. Легко потерять нить беседы. Итак…
Карнавал животных мгновенно стих. Все внимательно повернули головы ко льву.
– Что вообще имеет в виду Бергсон?
Животные задумчиво склонили головы.
– Вы все знаете примеры из многочисленных комедий, – продолжил лев. – Или из старых немых фильмов…
– Немых фильмов… – со вздохом выдавила лебедь.
– Сала, пожалуйста…
– Простите, господин доктор.
Животные рассмеялись.
– Мы смеемся над человеком, поскользнувшимся на банановой кожуре, только если не знаем его лично – в отличие от близких, нам на него плевать. Мы наблюдаем этот невольный казус, узнаем в ситуации самих себя, понимаем механику неудачи… и смеемся. Познавательный процесс.
– Браво, – сказал глухарь. – Это сильно.
– Очень сильно, – согласилась его преданная курица.
– Мгновенная анестезия сердца предполагает дистанцию, – продолжил лев, скромно отмахнувшись. – Близость сковывает наш разум и доводит до слез.
Лев посмотрел на меня.
– Должна сказать, увлекательно, – признала лебедь, гордо глядя на своего льва.
В новом доме я тоже заняла подвальную комнату, и потому никто не заметил, когда той же ночью я выбралась через маленькое окошко на лужайку и вернулась к новой семье, вернулась на Виландштрассе.
По-прежнему немного ошалевшая от косяка Оле и искаженных лиц друзей, я проскользнула в его постель, пока он набивал какой-то деревянный прибор табаком и наркотиками.
– Что это? – нервно хихикнула я.
– Чиллум.
– Никогда не слышала.
– Затянись.
Он протянул мне деревяшку, украшенную замысловато вырезанными фигурами. Мундштук был обтянут цветной шелковой тканью.
Я затянулась. Эффект оказался куда более впечатляющим, чем от косяка. Все завертелось. Я осторожно откинулась на подушки, пока пальцы Оле легонько барабанили по моему животу. Едва он ко мне прикоснулся, я начала таять. Его тело было как музыка. Он отличается от большинства мужчин, он женственнее, подумала я, чувствуя, как он проникает внутрь. На заднем плане играла музыка, которую я никогда не слышала прежде.
– Что это? – прошептала я.
– «Pink Floyd».
Вау, подумала я, когда меня захлестнула первая волна, а потом еще и еще, не прекращаясь. Я еще никогда не испытывала ничего подобного и подумала: значит, бывает и так, и мои глаза закрылись от счастья, пока он оставался внутри.
Ковчег
– Хотите пойти поплавать?
– Избитая идея.
Миша стоял в растянутых трусах у плиты и готовил завтрак. Тяжелый запах утреннего косяка мешался с ароматом шипящей яичницы с беконом. В этом раю все пахнет жизнью, подумала я, вздрагивая при воспоминании о пляске смерти в компании родителей прошлой ночью. Сегодня воскресенье, и мои старики должны были догадаться, что я ушла отнюдь не кататься на лодке с послушными однокурсниками. Надо отдать им должное, они отказались от любой драмы. Возможно, все же усвоили какой-то урок.
Мы поехали на двухэтажном желтом автобусе до Халензее, а оттуда на метро до озера Ванзее. Идея отдыха на пляже казалась слишком избитой. Кому захочется болтаться в мелкой воде рядом с поджаренными тушами и орущими детьми? Есть и куда более захватывающие фантазии.
После долгой прогулки мы спустились вслед за Мишей по узкой тропинке к Малому Ванзее. Моргая, постояли на берегу. А потом схватили два лежавших поблизости каноэ и поплыли прочь.
– Эй, психи, это воровство! – со смехом крикнула я.
– Нет, реквизиция транспортного средства во всеобщее пользование, – возразил Хотте, с наслаждением затягиваясь свежим косяком.
Через несколько минут, а может, и больше – время постепенно теряло значимость, – мы пришвартовались на пологом лугу. Наверху виднелась огромная вилла, напомнившая мне в моем состоянии сицилийский особняк. Мы привязали каноэ и решили сойти на берег.
– Реквизируем, – сказал Хотте, повалившись через несколько метров на лужайку.
Таня, Марейке и Керстин достали бутерброды и банки колы, парни расстелили яркий клетчатый плед на сочном, ровно покошенном газоне.
– Английский. Ухоженный.
Оле восхищенно провел левой рукой по траве. Некоторые начали раздеваться, чтобы вкусить второй завтрак голышом, когда на лужайке показался круглый азиат на коротких ножках.
– Гляньте-ка, маленький шарик, быстрый, как молния, – ухмыльнулся Хотте.
Мужчина встал перед нами. С его лба стекали маленькие бусинки пота.
– Частные владения. Прошу вас покинуть территорию.
Несмотря на забавные манеры, он казался вполне решительным. Мы насмешливо уставились на него – вещество начало действовать, и мы даже не собирались уходить с газона.
– Из какой чудесной страны вы явились, добрый человек? – спросил Хотте.
– Прошу вас покинуть территорию… Это частная собственность.
– Частной собственности не существует.
– Я звоню в полицию.
У него за спиной появилась блондинка в теннисной юбке.
– Все в порядке, господин Нгуйен. – Она повернулась к нам. – Чем я могу помочь?
– Шампанского, икры, лобстера и несколько устриц, только жирненьких, а не жалких, если можно, моя дорогая, – сказал Хотте, ненадолго выпрямившись, лишь чтобы снова рухнуть на траву и подставить солнцу тело цвета слоновой кости.
Теннисистку оказалось не так просто вывести из себя. Она протянула ему ладонь.
– Энгельманн.
– Госпожа профессор доктор Энгельманн – хозяйка, и она любезно просит вас уйти, – сказал господин Нгуйен.
– Рад знакомству, госпожа профессор.
Хотте вскочил и учтиво поклонился.
– Я – профессор Хотте, доктор юридических и естественных наук, чем могу быть полезен?
Она на мгновение запнулась.
– Ну, я была бы весьма признательна, если бы вы действительно последовали совету господина Нгуйена и закончили пикник на моей территории.
– Дорогая, как юрист, хочу вам напомнить, что общественные воды, как следует из названия, никак не могут являться частной собственностью и доступ к прилегающей территории, а именно семи метрам от воды, должен быть свободен для всех?
На несколько секунд она потеряла дар речи.
– Простите, что?
Теннисистка смотрела на нас с изумлением. Она несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот и провела левой рукой по светлым волосам до плеч.