дахтаньем вернуться на закате. Нейтральные белые пакеты у нас в сумочках выглядели невинно, и таможенники в поезде тоже не обратили на них внимания, когда обыскивали Оле, чтобы подтвердить свои подозрения.
Мы договорились встретиться на пешеходной улице в Венло ровно в 16.30. По моим предположениям, в такое время ни один полицейский мира не заметит в потоке местных жителей и туристов трех молодых женщин, идущих в одну из многочисленных сырных лавок, даже если они встретят там молодого немца, который, судя по яркой одежде, не может иметь с ними ничего общего. Разумеется, Оле опоздал, но я учла и это. В 16.47 он с покрасневшими глазами вышел на пешеходную улицу. Если бы я увидела этого расфуфыренного попугая в менее напряженной обстановке, то сбежала бы в ближайший подъезд, покатываясь от хохота. Но серьезность ситуации требовала быстрых, контролируемых действий. Как и договаривались, мы прошли мимо друг друга, вернулись в выбранную еще в Берлине сырную лавку, якобы лучшую во всем городе, упаковали сыр в нейтральные белые пакеты и поставили их на пол, чтобы заплатить. Магазин был набит битком, и никто не обратил внимания на молодого человека, который поставил такие же белые, набитые битком пакеты рядом с нашими. И ни один внимательный наблюдатель не разглядел бы в такой толпе, как мы вышли из магазина с его пакетами – а он чуть позднее с нашими – и разошлись в разные стороны. Второй этап, передача, прошел безукоризненно. Дело оставалось за малым.
Вернувшись в Берлин, мы выложили добычу на кухонный стол. Хотте сразу ушел, он не желал ничего знать о наших, как он презрительно выразился, махинациях. Столь мещанская позиция подающего надежды революционера меня горько разочаровала. Он отверг аргумент, что мы победим капитализм его же оружием. По квартире витал аромат трех килограммов первоклассного гашиша, Оле отломил немного от самого темного куска и набил чиллум. Он купил три разных вида.
– Черный непальский, серый афганец, красный ливанец. Все три совершенно великолепны. Их никак не разбавить, поэтому мы переходим в другое измерение. Больше никаких мелочей, теперь я продаю посредникам по сто грамм в три раза дороже закупочной цены.
Вещества и правда оказались хороши. Мы еще никогда не курили ничего подобного. После первой волны мы накинулись на голландский сыр. Марейке вместо масла намазала хлеб нутеллой, Оле – горчицей, а я – джемом. Получилось божественно.
– Видели бы вы лица пограничников в Венло, когда я нарисовался с тремя пакетами вонючей гауды.
– Расскажи, расскажи, – закричали Марейке и Таня с набитыми ртами.
Оле сделал важное лицо и погрузился в молчание.
– Ну давай, рассказывай, – попросила я.
Меня немного разочаровало, что ему не удалось сохранить трезвость даже в такой важной миссии.
– Ну даааа, – протянул он, точно как моя мать, – там оказались те же парни, что и при въезде, они записали мои личные данные и теперь хотели увидеть капусту.
– Какую капусту? – спросила я.
– Ну, капусту, три штуки, они нашли их, когда обыскивали меня на пути туда.
– Тебя обыскивали при въезде?
Он кивнул.
– И ты рассказываешь нам только сейчас?
– Не хотел тебя нервировать, Метеор.
– Ты с ума сошел?
Мне захотелось ему врезать. Он сидел передо мной, широко расставив ноги, запихивал в рот один кусок гауды за другим в перерывах между затяжками и невозмутимо рассказывал, как погранцы нашли его деньги. Молодой немецкий оборванец с тремя тысячами марок в кармане едет в Амстердам, а через день возвращается без гроша и с несколькими килограммами гауды. Honni soit qui mal y pense[39].
– Дальше, – сказала я.
– Ну даааа. – Снова напоминание о доме, я уже была готова его пристрелить.
– Давай к сути.
– Ладно, в общем, стою я перед ними, а они обыскивают пакеты, разрезают гауду, и я говорю, эй, это мой сыр, может, тогда заплатите, или с вами свяжется мой адвокат, я знал, они мне ничего не сделают, и видел, как они медленно краснели и зеленели от гнева. Пошли, сказал один, карлик с огромным носом, на личный досмотр. Я ухмыляюсь, давая понять, что буду рад любому визиту, даже самому неожиданному, ведь я порядочный гражданин и не чувствую никакой вины. Он заталкивает меня в кабинку и просит спустить штаны. Я с улыбкой грожу ему указательным пальцем, предвкушая увидеть разочарованное лицо. Так и вышло. Кажется, он просветил меня насквозь от задницы до горла, уж больно хотел найти нечто неподобающее. Но лишь зря потратил время. В общем, им пришлось меня отпустить.
Марейке и Таня смотрели на него с восхищением. Иногда женщины бывают ужасно глупыми. Мне захотелось их сфотографировать, чтобы добиться хоть какой-то самокритики.
– А еще я услышал, как Карлик Нос что-то шепнул своему начальнику, а тот пожал плечами и по-голландски ответил, мол, при всем желании они не могут меня задержать. Если подумать, язык не такой уж сложный. По-голландски все звучит как-то приятнее.
– На что же вы потратили в Амстердаме три тысячи семьсот марок?
– Вечеринка, – отвечаю я, нахально ухмыляясь ему в лицо.
– За три тысячи семьсот марок? Что же это за вечеринка?
– Отличная вечеринка, – уверяю я.
– Никогда о таких даже не слышал.
– Ну, – говорю, – каждый развлекается, как может, верно?
– Кем вы работаете?
– Я художник.
– Вот как? Что продаете?
– Грезы.
– Думаю, в тот момент ему захотелось меня ударить. Но ведь правда грезы, я даже не обманул.
Я молча отправилась в комнату и рухнула на кровать.
Мне стало дурно.
На следующее утро наступил день стирки. Я, как обычно, сложила все в кучу, в том числе и барахло Оле, вытряхнула карманы и уже собиралась идти к родителям, когда увидела на полу среди салфеток маленькую бумажку. «Linda, nieuwe liliestraat 24 b, 0031–20–894511, lekker neuken in de keuken». Что все это значит?
– Lekker neuken in de keuken? – сказала я Оле, зайдя на кухню. Он стоял один у плиты, и его лицо три раза сменило цвет. Он вылупился на меня с открытым ртом, словно я прилетела с другой планеты и спрашиваю, как пройти к площади Лейдсеплейн. Прежде чем он успел что-то придумать, я перешла в наступление.
– Кто такая Линда с Нойве Лилиестрат?
Он быстро сдался. Линда была проституткой, «keuken» значило кухня, а «neuken» переводилось как трахаться. В записке говорилось о великолепном трахе на кухне. Мне поплохело.
– Ада?
Я испуганно обернулась. В дверях стоял Спутник.
– Привет.
Он бросился мне на шею.
– Адааааа.
Я крепко обняла его.
– Теперь ты останешься?
– Пока не знаю…
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Он снова вырос. Я неподвижно стояла с ним рядом.
– Вчера у нас были гости.
– Да?
– Да, дядя Ханнес.
– Дядя Ханнес? – Я замерла. – Какой дядя Ханнес?
– Ну, дядя Ханнес, папа Францхен.
– А кто такая Францхен?
Очевидно, последние новости прошли мимо меня.
– Ну, его дочь, а мама – ее крестная.
– Чья?
Я совсем запуталась – очевидно, есть какой-то другой Ханнес. Я никогда не слышала про Францхен и не знала, что у матери есть крестная дочь.
– Ну, дяди Ханнеса.
– И давно мама крестная?
– Не знаю. Может, была всегда?
Она никогда мне не рассказывала. Чудовищно.
– Ты уверен?
– Он поцеловал маму, когда пришел.
– Что?
– Поцеловал в губы.
– Правда?
– Да, и папа ничего не сказал, только так смешно посмотрел…
– Как?
– Не знаю…
Он пожал плечами. Нужно позвонить Мопп, только не отсюда.
Вечером я вернулась с выглаженным бельем. На кухне меня дожидалась небольшая приветственная делегация, преимущественно из женщин.
– Да?
А потом произошло нечто беспрецедентное. Слева и справа от абсолютно удрученного Оле стояли Таня, Марейке и Андреа. Хотте, очевидно, ушел на очередной политический митинг.
– Ада, – начала Марейке. – Нам нужно поговорить.
На первый взгляд мне показалось, что они читали Оле нотации, но все оказалось иначе.
– Мы ведь не хотим повторять мещанское дерьмо за нашими родителями, верно?
– В смысле? – слегка враждебно уточнила я, уже предчувствуя, что будет дальше.
– Ну даааа, – сказала Таня, и я заподозрила, что теперь все решили разговаривать, как моя мать. – Знаешь, сексуальную верность, собственничество и прочий бред, сделавший из нас невротиков.
– Что?
– Не притворяйся, будто не понимаешь.
Когда духовный лидер Хотте отсутствовал, разговоры становились чуть незатейливее.
– Каждый человек рождается свободным, верно? – спросила Андреа.
– Именно, – ответила Таня.
– Все остальное – угнетение.
– А ты ведь любишь Оле, верно?
Я поняла почти сразу: из лучших побуждений эти трое вот-вот превратятся в греческих богинь мщения, если я не захочу следовать их полигамной модели, хотя, в сущности – это стало ясно еще во время путешествия, – каждая просто хотела провести время с моим истерзанным страданиями другом, который осторожно, но уже победоносно поднимал тупой взгляд. Он чувствовал, как быстро три грации могут обернуться в фурий и ринуться за него в бой – вернее, за право им обладать. Вся болтовня о женской солидарности имела лишь одну цель: удовлетворение собственной похоти, ради которой я, сестра по духу, должна великодушно отречься от требований. Не дождетесь, подумала я и ушла от всех четверых, хлопнув дверью.
Даже королям приходится выбирать
Я шла по городу и рыдала. От меня шарахались прохожие. Оборванная хиппушка, наверняка еще и наркоманка. Все отводили взгляд. Наверное, думали о собственных детях и боялись, что мой упадок заразен. Чудные люди. Всегда просто отворачиваются. Ничто не должно мешать им на пути в светлое будущее: ни дети, ни прошлое. Разве их будущее – не мы? Видимо, они рисовали себе другое. Пошел дождь. Стоя перед дверью Мопп и нажимая на кнопку звонка, я сама не понимала, как там очутилась.