– Похоже на резиновые кольца! – крикнул в ответ Фриц.
– Откуда они их берут?
– Не знаю, не удивлюсь, если за забором стоят штатские, чтобы немного подогреть обстановку.
– Свиньи! – завопила я во все горло.
– Свиньи! – заорал Фриц и рассмеялся.
Мы были идеальной командой, и я уже чувствовала между ног, что все впереди. Торопиться некуда, думала я, наслаждайся медленно и спокойно.
«Пульман» плавно остановился. Подскочившие телохранители открыли двери. Их высочества были встречены пронзительным свистом.
– Шах шах шашлык, шах шах шашлык.
– Автономия Тегеранского университета! – завопил кто-то рядом со мной. Казалось, у него вот-вот разорвется сонная артерия.
– Свиньи, отпустите задержанных студентов.
Толпа забурлила. Люди цеплялись друг за друга, выкрикивали хором лозунги.
– Убийцы, убийцы, убийцы, убийцы…
Дымовые шашки, яйца и камни не долетели до их высочеств. Телохранители быстро затолкали их в здание оперы.
– Дымовые шашки сделали мы, – прошептал мне на ухо Фриц.
Я глянула на него. Похоже, он кое-что умел.
– И это все? – спросила я, слегка подмигнув, словно подначивая его уйти восвояси. Казалось, он еще не совсем готов.
Но стоило нам двинуться прочь, как все вокруг застыли. Чуть правее полицейские перелезли через ограждения, схватили студентов и повалили на землю. Один попытался освободиться, но получил по голове твердой резиновой дубинкой.
– Эй! Фриц! Ты видел? Они с ума сошли?
Фриц начал нервно подпрыгивать. Дымовая шашка перелетела через ограждение прямо в толпу. Я видела, как нагнулся полицейский, собираясь швырнуть в нас еще одну. Рядом со мной склонился, защищая внука, пожилой мужчина. Видимо, они не заметили, что среди нас были не только демонстранты.
– Нужно выбираться! – крикнула я.
Фриц вдруг опустился на землю.
– Садитесь! – громко закричал он. – Садитесь. Устроим сидячую демонстрацию. Если мы уйдем от конфликта, и они должны будут остановиться.
Полицейский перемахнул через решетку и ударил его. Фриц закрыл руками голову. Полицейский пнул его по почкам. Фриц согнулся пополам, даже не пытаясь обороняться. На него снова обрушилась дубинка. Все вокруг вскочили. Копы наступали с обеих сторон. Они избивали всех подряд, без разбора. Люди в панике пытались бежать. Я хотела увернуться, но толпа увлекла меня, и я споткнулась о лежащее тело. Прочь отсюда, прочь. Со всех сторон была полиция. Мы оказались в ловушке. Нас били, пытаясь разделить: направо, в сторону Круммештрассе, и налево, к Зезенхаймер. По краям ждали новые бойцы, они швыряли демонстрантов на землю, и те с окровавленными лицами возвращались в толпу. Где-то зазвучал мегафон.
– Говорит полиция. Просим немедленно очистить территорию. Очистить территорию.
– Да как, идиоты? – закричала женщина рядом со мной.
Полный абсурд. Они велели уйти, но при этом держали нас в окружении. Выхода не было.
– Помогите! Помогите!
Крики раздавались откуда-то сзади. Я не видела, что происходит. Когда обернулась, передо мной стоял полицейский. Он с оцепенелым взглядом занес дубинку.
– Выпустите меня отсюда! – крикнула я. – Я же хочу уйти, неужели не видите? Выпустите меня.
Он был едва ли старше меня. Еще два-три года назад мы могли сидеть в одном классе, перед одними и теми же идиотами-учителями и сдавать одни и те же дурацкие экзамены. Но теперь он стоял передо мной, готовый разбить мне голову. Он замер посреди движения, высоко подняв руку над головой. Я прошмыгнула мимо, увидела его лицо, тот же страх в глазах. По лбу текла кровь. Что-то меня все же ударило, я не знала, что именно. Я перепрыгнула через ограждение, двое полицейских схватили меня и потащили по асфальту, потом подошли еще двое, взяли меня за ноги и швырнули обратно в толпу, словно животное в скотовозку. Я пролетела над белыми фуражками, оказалась на другой стороне и снова попыталась проползти под решеткой. Один хотел наступить сапогом мне на руку, но я успела отдернуть ладонь и снова вернулась в толпу. Теперь с обеих сторон стреляли из водометов. Люди корчились, падая друг на друга. Несколько человек попыталось перелезть через строительный забор. Я пробилась к ним, поставила ногу на подставленную руку, забралась на дощатый забор и перевалилась на другую сторону. Я неслась со всех ног. Слева и справа тоже кто-то бежал. Мы вышли со стройплощадки на Круммештрассе. На земле истекали кровью люди, корчились от боли студенты. Из мегафона звучал сердитый голос. Я не могла разобрать слов.
– Полицейского зарезали. Они убили полицейского! – кричала женщина рядом со мной. Теперь громкоговорители и мегафоны надрывались со всех сторон. Всюду голоса. Я не знала, откуда они доносятся и кому принадлежат, только думала: все, конец, теперь они всех нас прикончат. Под слепящим светом я бросилась во двор. В окнах никого. Крысы. Проклятые крысы. Дрожа, я отстегнула велосипед и вскочила в седло. Когда я выехала со двора, за мной побежали студенты, а за ними – мужчины в серой форме. Я дернула руль. Падая, я увидела студента, который говорил со мной в толпе, его красную рубашку было заметно издалека. Он исчез в одном из дворов. Полицейские побежали за ним. Я не успела проехать и тридцати метров, когда за спиной раздался хлопок. Потом еще один. Я ехала дальше. Прочь. Как можно скорее.
На следующий день об этом написали во всех газетах. Неужели два выстрела, услышанные мной во время бегства, предназначались убитому студенту? И парень в красной рубашке, пробежавший мимо меня в один из дворов, был Бенно Онезоргом? Я никак не могла поверить, пока не увидела в газетах его фотографии. Я стояла рядом с ним, видела страх его жены – я прочитала в газетах, что они были женаты и она ждет ребенка.
В следующие дни город горел. Во все стороны полетели камни, разбивая стекла издательского дома Шпрингера. Обе стороны были вооружены.
В кругу близких
Через несколько месяцев, в феврале 1968-го, компания собралась снова. В последнее время они всегда устраивались у телевизора с пивом и бутербродами. В новостях по-прежнему мелькали кадры большой демонстрации против вьетнамской войны на площади Курфюрстендамм. Все молча пялились в маленький экран.
– Ты тоже ходила? – спросила мать.
Я покачала головой.
– А то была бы просто умора.
– Аду сейчас покажут по телевизору? – взволнованно крикнул Спутник.
– Нет, мальчик, а теперь марш в кровать.
Обиженный Спутник попрощался коротким взмахом руки. Пока он поднимался по лестнице, мать наклонилась ко мне:
– Он так тобой восхищается. Его стаааршая сестра, понимаешь.
Я рассеянно кивнула. После моего прославленного возвращения быстро последовали первые меры по интеграции. Пропасть незаметно расширялась день ото дня, от недели к неделе, и мы, сами того не осознавая, оказались по разные стороны, став еще непримиримее, чем прежде, только бежать мне теперь было некуда. Я чувствовала себя еще более чужой, чем раньше, и неважно, смотрела ли я в их лица или в зеркало.
Дядя Ахим прочистил горло.
– Дорогие люди, вы же еще почти дети, что с вами такое?
Все посмотрели на него выжидающе.
– В смысле чего вы вообще хотите? Ведь это не может быть правдой, это все полный бред.
– Нет, Ахим, – к моему удивлению, его перебила тетя Аннелиза. – А теперь, пожалуйста, пусть выскажется Ада.
Я так удивилась, что сначала ничего не могла придумать. Вообще ничего. Больше всего меня интересовало, почему я снова с ними торчу. Неужели действительно больше нечем заняться?
– В смысле? – уточнила я.
– Ну, ты же молодежь.
Так я перестала быть Адой. И стала молодежью, частью целого, и одновременно редким экземпляром, выпущенным для осмотра и изучения, точно животное на отстрел. Животное, с которым потеряли связь, если она существовала вообще. В телевизоре появился ведущий популярного музыкального шоу. Все снова уставились на экран. Даже мои родители, хотя я никогда бы не поверила, что они на такое способны, – или может, они так вели себя просто из вежливости?
– Смотри, Отто, – крикнула мать. – У него же парик, поверить не могу!
– Конечно, поэтому его и называют Паричком, – спокойно отозвался отец.
– Петера Александера? – не на шутку всполошилась тетя Аннелиза.
– Да, – ответил отец.
– Он носит парик? – заволновалась и тетя Гертруда.
– После Адольфа нашим следующим, правда, чуть более скромным гостем станет…
Дядя Шорш расхохотался:
– Немного соседских любезностей, так сказать, в отместку за Бетховена.
– Петер Александер – австриец? – спросила тетя Аннелиза.
– К сожалению, этого нельзя отрицать.
– А Бетховен – нет?
– Аннелиза, я тебя умоляю, он же из Бонна, – сказала моя мать.
– Тише, дорогая Сала, спокойно – ты уж прости, что вмешиваюсь.
Дядя Ахим не любил, когда критиковали его жену.
– Ну, зато здесь всегда узнаешь что-нибудь новенькое, – заметил дядя Герхард.
За последние месяцы он постарел лет на двадцать. Когда отец открыл бутылку белого вина, на экране появился маленький мальчик с аккуратным пробором, звонким голосом и серьезным лицом. Он начал выступление. Похоже, некоторым членам компании хит был знаком – они мягко покачивались в такт музыке и тихонько подпевали. Зрелище оказалось страшнее любой «Комнаты страха». Здесь не было ни преувеличений, ни иронии, их лица оставались серьезны, убийственно серьезны, пока они слушали послушного мальчика с экрана.
Мама
Не нужно плакать о сыне
Мама
Судьба сведет нас однажды
Мама
И жизнь приносит лишь горе и боль
Дядя Ахим описал рукой круг, словно приглашая всех присоединиться, что они по его сигналу и сделали.
Тогда я думаю лишь о тебе,
О, мама, ведь за меня молится сердце твое.
Когда умолкли последние такты, все замерли в тишине. Я тогда и не подозревала, что это песня из их юности, что нацисты подпевали ей столь же проникновенно, как сейчас дядя Ахим. Погрузившись в мысли, все пялились в пустоту. Я беспокойно заерзала на стуле. Что сейчас произошло? Неужели это мои родители? Неужели это их друзья? Казалось, все они, кроме дяди Шорша, страдают преждевременным трупным окоченением.