Она недоверчиво улыбнулась и ушла.
Репетиции продолжались всю неделю. Я просила, чтобы меня назначили играть чудовище. Я непременно хотела им быть. Но страшную рыбу должен был изображать монастырский пес по кличке Цезарь.
На костюм для рыбы был объявлен конкурс.
Я старалась изо всех сил!.. Вырезала из картона чешуйки и раскрасила их. Потом сшила все вместе. Сделала огромные жабры, которые должны были надеть Цезарю вместо ошейника.
Однако приняли не мой эскиз, а эскиз глупой дылды, имя которой я никак не могу вспомнить. Она сделала длинный кожаный хвост и маску с большими глазами и жабрами, а чешуи никакой не было, ее должна была заменить шерсть Цезаря.
Тогда я занялась костюмом Луизы Бюге, над которым работала вместе с сестрами святой Сесилией и Жанной, заведовавшими бельевой.
Во время репетиций у архангела Рафаила не удавалось вырвать ни единого слова. Луиза безмолвно стояла на маленьком помосте, и из ее прекрасных глаз градом катились слезы; застыв недвижно, она всем своим видом молила меня о помощи. Я была ее суфлером. Поднявшись со своего места, я бежала к ней и, нежно обняв ее, шептала на ухо нужные слова. Теперь я и в самом деле ощущала себя причастной.
Наконец за два дня до торжеств назначили генеральную репетицию. И когда появился архангел — о, немыслимой красоты! — он с рыданиями рухнул на скамью и простонал:
— Ах нет, я не смогу!
— Она и в самом деле не сможет, — вздохнула мать святая Софья.
Тогда я, совсем потеряв голову от радости, обуреваемая гордыней, выбежала на помост и, позабыв о страданиях своей подружки, вскочила на скамью, где безудержно рыдал архангел Рафаил, и самоуверенно заявила:
— Матушка, матушка, я знаю ее роль! Можно я буду репетировать вместо нее?
— Да, да! — закричали со всех сторон.
— Конечно, ты так хорошо знаешь слова… — молвила Луиза Бюге и уже собралась повязать мне голову лентой.
— Нет, не надо! Сначала я так порепетирую.
Снова началась репетиция второй картины; и вот наконец мой выход; я появилась с ивовой веткой в руках и начала: «Не бойся, Товия, я поведу тебя. Я очищу твой путь от камней и терний. Ты устал. Отдохни. Я буду тебя охранять!»
…И измученный Товия укладывался на берегу… пять метров голубого батиста, уложенного извивами, изображали Тигр.
Итак, Товия спал, а я продолжала тем временем, обратив молитву к Господу Богу.
Тут-то и появился Цезарь, изображавший чудище-рыбу, и все вокруг задрожали от ужаса, ибо Цезарь, прекрасно вымуштрованный садовником, отцом Ларше, не торопясь выбрался из-под голубого сатина; на голове у него была рыбья маска; вместо глаз — две большие белые скорлупы, пробитые посередине, чтобы дать возможность Цезарю видеть, и прикрепленные проволочками к ошейнику, на котором держались огромные, как пальмовые листья, жабры. Уткнувшись мордой в пол, Цезарь сопел, рычал, потом вдруг бросился на Товию, но тот своей дубинкой убил чудовище одним махом. Тогда Цезарь упал на спину и, дрыгая всеми четырьмя лапами, повалился на бок, притворяясь мертвым.
Зал неистовствовал. Зрители аплодировали, топали ногами; самые маленькие вставали на свои табуреты и кричали: «Цезарь, Цезарь! Мой дорогой Цезарь! Мой славный Цезарь! Какой прекрасный песик!»
Сестры, растроганные стараниями монастырского сторожа, с умилением качали головами. Да и сама я, позабыв о своем архангеле Рафаиле и присев с Цезарем, гладила его, неустанно повторяя: «Боже, как великолепно он изображал свою смерть!..» И целовала его, поднимая сначала одну, потом другую лапу… А Цезарь, не шелохнувшись, все еще притворялся мертвым.
Треньканье звоночка призвало нас к порядку.
Я поднялась, и мы под аккомпанемент пианино затянули гимн во славу Господа, спасшего Товию от страшного чудовища…
Затем маленький занавес из зеленой саржи закрылся, меня тут же окружили, стали расхваливать, поздравлять. Мать святая Софья пришла к нам на сцену и нежно обняла меня.
Луиза Бюге тоже повеселела, ее ангельской красоты личико сияло.
— О, как у тебя хорошо получается! И потом, тебя-то слышно. Я так тебе благодарна!
И она расцеловала меня. А я крепко прижала ее к себе. Ну вот! Теперь и я по-настоящему причастна!
Началась третья картина. Действие происходило в доме старого отца.
Архангел и Габелюс с юным Товией рассматривали вынутые из рыбы внутренности. Архангел объяснял, как следовало натирать ими глаза слепого отца. Меня слегка подташнивало, потому что в руках я держала печень ската, сердце и зоб цыпленка. Мне еще ни разу не доводилось прикасаться к таким вещам. Временами горло мое сжималось от отвращения, а на глаза навертывались слезы.
Наконец появился слепой отец, которого вели сестры Товии. Опустившись перед старцем на одно колено, Габелюс вручил ему десять талантов и обстоятельно стал рассказывать о подвигах Товии в Мидии. Потом и Товия подошел к отцу, он долго обнимал его, а затем натер ему глаза печенью ската.
Эжени Шармель поморщилась, но, протерев глаза, воскликнула:
— Я вижу! Вижу!.. Боже милостивый! Господь всемогущий! Я прозрел! Я вижу!
Вытянув руки и широко раскрыв глаза, она в исступленном восторге шагнула вперед… и вся эта наивная, добрейшая публика залилась слезами.
На сцене все, кроме старика Товита и архангела, опустились на колени, принося благодарение Господу Богу. После этого благодарственного молебна зрители, движимые привычным религиозным чувством, вторили: «Аминь».
Тогда мать Товии вышла вперед и, обращаясь к архангелу, сказала:
— Благородный иноземец, оставайся в нашем доме. Отныне ты будешь нашим гостем, нашим сыном, нашим братом!
Тут я в свою очередь сделала шаг вперед и произнесла тираду по меньшей мере строк в тридцать, из которой явствовало, что я посланец Господа, архангел Рафаил. И, с живостью схватив заранее припрятанную бледно-голубую ткань, предназначенную для заключительного эффекта, закуталась в ее пышные складки, что должно было изображать мое вознесение на небеса. Вслед за этим апофеозом маленький занавес из зеленой саржи закрылся.
И вот, наконец, торжественный день наступил. Снедаемая лихорадочным ожиданием, я не спала три ночи.
Утренний колокол, служивший сигналом к пробуждению и прозвучавший на этот раз раньше обычного, застал меня уже на ногах, я пыталась укротить свои волосы; намочив их хорошенько, чтобы сделать послушными.
Монсеньор должен был приехать к одиннадцати часам утра.
Поэтому второй завтрак подали в десять. Затем нас выстроили в центральном дворе.
Мать святая Алексис, как старейшая, стояла впереди. Позади нее, в двух шагах, стояла мать святая Софья. На некотором расстоянии от обеих настоятельниц стоял священник. За ним — монахини, а сзади них — девушки, за девушками — девочки. Затем — послушницы и служанки.
Все мы были одеты в белое, и у каждого класса — свой флажок.
Звонили во все колокола. Большая карета въехала в первый двор. Ворота в центральный двор были открыты; монсеньор Сибур появился на каретной ступеньке, откинутой лакеем. Мать святая Алексис приблизилась к нему и, склонившись, поцеловала епископский перстень. Мать-настоятельница святая Софья, более молодая, целуя перстень, стала на колени.
Послышался условленный сигнал, и все мы опустились на колени в ожидании благословения монсеньора.
Когда мы подняли головы, ворота были закрыты и монсеньор уже исчез, его увела мать-настоятельница. Утомившись, мать святая Алексис удалилась в свою келью.
Снова заслышав сигнал, мы встали. Надо было идти в часовню на мессу, на этот раз очень короткую; затем нас отпустили на час.
Концерт начинался в половине второго. Свободное время ушло у нас на подготовку большого зала и самих себя, ведь мы должны были предстать перед монсеньором.
Я облачилась в длинное платье архангела: голубой пояс стягивал мне талию, а два бумажных крыла держались на маленьких голубых бретельках, скрещенных на груди. Голову украшал золотой шнурок, завязанный сзади.
Я снова и снова повторяла свои куски, ибо тогда мы еще не знали слова «роль».
Теперь театр вошел в нашу жизнь и стал привычным. Но в то время в монастыре мы говорили «кусок». И когда я в первый раз играла в Англии, то не без удивления услышала от одной юной англичанки: «О! У вас такой великолепный кусок в „Эрнани"…»
Зал украсили на славу. Нет, правда, там было очень мило! Всюду гирлянды из листьев с вплетенными в них бумажными цветами. И потом маленькие люстрочки, подвешенные на золотых проволочках. Большой ковер красного бархата расстилался у кресла монсеньора. И еще лежали две подушечки красного бархата с золотой отделкой. Весь этот ужас казался мне тогда неслыханным великолепием!
Начался концерт. Все как будто бы шло хорошо.
Однако монсеньор не мог сдержать улыбки при виде Цезаря; и, когда тот притворился мертвым, он первым стал аплодировать. В общем, Цезарь, конечно, понравился больше всех.
Тем не менее нас пригласили подойти к монсеньору Сибуру. Ах, до чего же это был ласковый и обворожительный прелат! Каждой из нас он вручил освященную медаль.
Когда настал мой черед, он взял меня за руку со словами:
— Это вы некрещеная, дитя мое?
— Да, отец мой… Да, монсеньор, — тут же в смущении поправилась я.
— Мы собираемся крестить ее весной. Отец девочки приедет из очень далекой страны специально на эту церемонию, — сказала мать-настоятельница.
Затем они стали потихоньку о чем-то беседовать.
— Ну что ж, если смогу, то обязательно постараюсь тоже быть на этой церемонии, — уже громко сказал архиепископ. Преисполнясь гордости, я с трепетом поцеловала перстень старца; потом ушла и долго плакала в дортуаре. Там-то меня и нашли вконец измученную и спящую глубоким сном.
С этого дня я стала гораздо спокойнее, менее вспыльчивой, отличалась прилежанием. Во время приступов гнева меня сразу приводили в чувство, напомнив обещание, данное монсеньором Сибуром, приехать на мои крестины. Увы! Увы! Этой радости не суждено было сбыться.