«Пока Вы спали, герцог де Морни прислал Вашей матушке записку, в которой сообщил, что Камилл Дусе только что подтвердил ему, что Ваш ангажемент в „Комеди Франсез“ — дело решенное. Так что не печальтесь, моя дорогая девочка, и не теряйте веры в будущее.
Ваша милочка».
Я ущипнула себя, чтобы удостовериться, что не сплю. Потом подбежала к окну. Выглянула на улицу. Небо было черным. Да, черным для всех, но только не для меня. Мне показалось, что оно усыпано звездами. Да-да, сверкающими звездами. Я стала искать свою звезду и выбрала самую большую, самую блестящую.
Вернувшись к своей кровати, я стала забавляться тем, что, сложив ноги вместе, прыгала на нее. А когда мне это не удавалось, смеялась как одержимая.
Я выпила весь шоколад. И чуть не подавилась, запихивая в рот бриошь.
Потом, встав на подушку, держала длинную речь, обращенную к Пресвятой Деве, маленькое изображение которой висело у меня в изголовье. Я обожала Пресвятую Деву. И объясняла ей причины, по которым не могла постричься в монахини, несмотря на свое призвание. Пожалуй, я немного кокетничала. Пытаясь убедить ее, я с нежностью прикладывалась к ее ноге, наступившей на змею. Затем я попробовала отыскать в темноте мамин портрет. Едва различая его, я стала посылать в ту сторону поцелуи.
Под конец, зажав в кулаке письмо «моей милочки», я снова заснула.
Какие сны мне снились?
На другой день все были очень добры ко мне. Приехавший спозаранку крестный покачивал довольно головой.
— Ей надо подышать свежим воздухом, — сказал он матери, — я найму ландо.
Прогулка показалась мне восхитительной, ибо я могла предаваться мечтам, потому что мама не любила разговаривать в экипаже.
Два дня спустя старая служанка Маргарита, запыхавшись, вручила мне письмо. В углу конверта была приклеена марка, вокруг которой сияли слова: «Комеди Франсез».
Я вопросительно взглянула на мать, она кивнула мне в знак того, что я могу вскрыть конверт, однако, не удержавшись, все-таки сделала выговор Маргарите за то, что та принесла мне письмо без ее ведома.
— Завтра, мама!.. Завтра!.. Завтра меня вызывают в «Комеди Франсез»!.. Вот, почитай!..
Прибежали мои сестры. Они взяли меня за руки, и я закружилась вместе с ними, весело напевая:
— Завтра!.. Завтра!..
Младшей моей сестренке было восемь лет. А мне в тот день, казалось, было не больше шести.
Я поднялась этажом выше, чтобы сообщить новость госпоже Герар, и застала ее намыливающей белые платья и фартуки своих ребятишек. Она взяла мою голову руками и ласково поцеловала меня, причем ее руки оставили на моем лице с двух сторон большие белоснежные хлопья мыльной пены. Перепрыгивая через две ступеньки, я в таком виде спустилась обратно и с шумом влетела в гостиную. Крестный, господин Мейдье, тетя и мама начинали как раз партию виста. Я расцеловала их всех по очереди, со смехом оставляя на их лицах немного пены. Но в тот день мне все было позволено. Я была значительным лицом.
На другой день, во вторник, я должна была отправиться к часу в «Комеди Франсез», где меня собирался принять тогдашний директор театра, господин Тьерри. Что мне надеть? Вот задача…
Мама послала за модисткой. Та сразу же прибежала со шляпами, и я выбрала одну из них — белую пикейную с бледно-голубым ободком, с голубыми завязками и белой кромкой. Тетя Розина прислала свое платье, потому что мои платья оказались чересчур… детскими, решила мама.
О, это платье! Всю жизнь его не забуду: оно было безобразно-салатового цвета с отделкой из черного бархата. В этом платье я была похожа на обезьяну, и все-таки мне пришлось надеть его. К счастью, его скрывало пальто, подарок крестного, красивое черное пальто из грогрена с белой отстрочкой. Из меня решили сделать даму, а мой гардероб был чисто детский.
Мадемуазель де Брабанде подарила мне вышитый ею платок, а госпожа Герар — зонтик от солнца; мама дала мне очень красивое кольцо с бирюзой.
На другой день разодетая таким образом, хорошенькая в своей белой шляпке, но чувствуя смущение из-за зеленого платья и утешаясь пальто как у настоящей дамы, я вместе с госпожой Герар отправилась к господину Тьерри в коляске моей тетушки, которая настаивала, чтобы я воспользовалась ею, полагая, что так будет приличнее.
Позже я узнала, что мое появление в коляске с лакеем произвело скверное впечатление. Что подумали обо мне люди в театре? Я не стала допытываться. Надеюсь, что моя молодость послужила мне заслоном от всяческих подозрений.
Господин Тьерри принял меня ласково и произнес короткую, но довольно высокопарную речь; затем он развернул какую-то бумагу и вручил ее госпоже Герар, попросив ознакомиться с ней и подписать. Это был мой контракт. «Моя милочка» ответила, что она не моя мать.
— Ах! — воскликнул, поднимаясь, господин Тьерри. — Тогда передайте эту бумагу матери мадемуазель, пусть она подпишет ее.
Он взял меня за руку. Его прикосновение привело меня в ужас: рука у него была чересчур мягкая, в рукопожатии не было ни твердости, ни сердечности. Я поспешно отдернула свою руку и взглянула на него. Он был некрасив, лицо красное, глаза бегают.
У выхода я встретила Коклена, он ждал меня. Его дебют состоялся год назад и прошел весьма успешно.
— Значит, все в порядке! — весело сказал он мне.
Я показала ему контракт и пожала руку.
Бегом спустилась я вниз и у входной двери столкнулась с группой, преградившей мне путь.
— Вы довольны? — послышался ласковый голос.
— О да, господин Дусе, благодарю вас.
— Я тут ни при чем, моя девочка. На конкурсе вы показались плохо… Однако…
— Однако мы все равно надеемся на вас, — добавил господин Ренье. Затем продолжал, повернувшись к Камиллу Дусе: — Что вы об этом думаете, ваше превосходительство?
— Я думаю, что со временем эта девочка станет великой актрисой.
Последовало молчание.
— Ну и коляска у вас! — довольно грубо вмешался Бовалле, первый трагик «Комеди Франсез» и самый невоспитанный человек во Франции… да и не только!
— Коляска принадлежит тетушке мадемуазель, — заметил Камилл Дусе, тихонько сжимая мне руку.
— А! Тогда другое дело! — проворчал трагик.
Я села в коляску, наделавшую столько шума в театре.
Когда я приехала домой, мама, не читая, подписала врученный мною контракт.
И я бесповоротно решила стать личностью, во что бы то ни стало![21]
Через несколько дней после моего зачисления в «Комеди Франсез» тетя дала большой обед. На нем присутствовали герцог де Морни, Камилл Дусе, министр изящных искусств господин де Валевски, Россини, моя мать, мадемуазель де Брабанде и я. Вечером собралось много народа.
Мать одела меня весьма элегантно. В первый раз я была в декольте. Боже, до чего же я стеснялась! А между тем со всех сторон мне оказывали внимание: Россини попросил меня почитать стихи. Я охотно согласилась и была довольна и счастлива тем, что стала маленькой личностью. Я прочитала «Страждущую душу» Казимира Делавиня. Когда я кончила, Россини воскликнул:
— Это надо декламировать под музыку!
Всем понравилась его идея. И де Валевски обратился к Россини:
— Мадемуазель начнет сначала, а вы импровизируйте, мой дорогой маэстро.
Это было незабываемо прекрасно. Я начала читать сначала. А Россини тут же сочинил восхитительную музыку, наполнившую мою душу восторгом. Слезы катились по моим щекам, но я даже не замечала их, И мать поцеловала меня со словами:
— Сегодня впервые ты тронула меня по-настоящему!
Мама обожала музыку. И ее, конечно, взволновала импровизация Россини.
Был там и граф де Кератри, молодой, элегантный гусар, он рассыпался в комплиментах и пригласил меня к своей матери почитать стихи. Тетушка спела модный романс и имела шумный успех. Она была очаровательна, кокетлива и слегка позавидовала своей несчастной племяннице, которая на краткий миг привлекла к себе внимание ее поклонников.
Домой я вернулась совсем другой. И долго сидела, не раздеваясь, на своей девичьей кровати.
Жизни я совсем не знала, знала только работу да семью. А теперь мне приоткрылись светские отношения. Я была поражена лицемерием одних и самомнением других.
И с тревогой вопрошала себя, что мне делать, ведь я такая робкая и бесхитростная. Потом стала думать о том, что делала в таких случаях мама. Но она ничего не делала. Ей все было безразлично. Я подумала о тете Розине. Она, совсем напротив, вмешивалась во все.
Так я и сидела, уставившись в пол, в голове все смешалось, на сердце было тревожно; в постель я решилась лечь, когда совсем уже замерзла.
Последующие дни прошли без всяких происшествий. Я с упоением работала над Ифигенией, так как господин Тьерри предупредил меня, что дебютировать я буду в этой роли.
И в самом деле, в конце августа меня пригласили на репетицию «Ифигении». Ах, это первое уведомление о репетиции! Какое сердечное волнение оно вызвало!..
Всю ночь я не сомкнула глаз. А день все не наступал. Я то и дело поднималась, чтобы посмотреть на часы. Мне казалось, что стрелки остановились. Я погружалась в сон и тут же просыпалась, удивляясь, что вокруг еще ночь, а мне представлялось, что уже светает.
Наконец полоска света скользнула по стеклу, а мне почудилось, будто мою комнату залил яркий солнечный свет. Я мигом вскочила и раздвинула шторы; зевая, стала бормотать слова роли.
Я думала, что буду репетировать с госпожой Девойо, первой трагической актрисой «Комеди Франсез», с Мобан, с… И заранее трепетала, ведь говорили, что госпожа Девойо не отличается терпением.
На репетицию я явилась за час до назначенного срока.
Режиссер, славный Давенн, улыбнулся и спросил, знаю ли я свою роль.
— О, конечно! — уверенно отвечала я.
— Повторите ее мне.
И он повел меня на сцену.
Он называл мне прославленные имена тех, кого изображали стоявшие в фойе бюсты. На мгновение я остановилась перед бюстом Адриенны Лекуврёр.