Я же отделалась довольно глубокой ссадиной между глаз. Не успев закрыть лицо руками, я ударилась лбом о головку эфеса шпаги, которую держал перед собой сидевший рядом с Субиз офицер.
Со всех сторон к нам спешили на помощь.
Прошло довольно много времени, прежде чем удалось открыть дверь нашего вагона. Между тем наступила полная тьма. Но вот наконец дверь поддалась, и слабый свет фонаря проник в наше злосчастное, разбитое купе.
Я поискала глазами нашу единственную сумку, а отыскав и взяв ее, тут же и бросила: рука моя покраснела от крови. Чья это была кровь? Трое мужчин не шевелились, и среди них — военврач, показавшийся мне мертвенно-бледным. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, чтобы не знать, и позволила вытащить себя из вагона явившимся нам на помощь людям. После меня вышел один из молодых офицеров. Из рук своего товарища он принял Субиз, находившуюся в почти бессознательном состоянии.
Глупый барон тоже вышел, у него было вывихнуто плечо. Среди спасателей нашелся доктор. Барон протянул ему свою руку, приказав тянуть за нее, что тотчас было исполнено: сняв с офицера широкий плащ, французский врач велел двум спасателям держать его с обеих сторон, а сам, упершись в него, потянул за больную руку, барон страшно побледнел и начал посвистывать. Вправив одну руку, врач тут же пожал ему другую, сказав:
— Черт побери, я, должно быть, сделал вам очень больно, но вы на редкость мужественный человек.
Немец отдал честь, затем ему помогли снова надеть плащ.
За доктором кто-то пришел, и я видела, как его повели к нашему вагону. Я невольно содрогнулась.
Теперь-то уже мы могли наконец разобраться в причинах случившегося несчастья: локомотив, тянувший всего два вагона с углем, должен был отойти на запасный путь и пропустить нас; но один из вагонов сошел с рельсов, и локомотив из сил выбивался, подавал свистками тревогу, а люди тем временем торопливо разбрасывали на нашем пути петарды. Но все оказалось напрасно, и мы врезались в лежавший на земле вагон.
Что мам было делать? Дороги оказались размыты или изрыты снарядами. До Тернье оставалось еще шесть километров. Мелкий, пронизывающий дождь промочил нас до нитки.
Правда, там стояло четыре экипажа, но надо было перевозить раненых; ожидали, что подоспеют другие экипажи, но предстояло отвезти мертвых.
Мимо прошли два человека из спасательного отряда, они несли самодельные носилки. На них лежал военврач, в лице его не было ни кровинки, и я изо всех сил сжала кулаки, так что ногти вонзились в ладонь. Один из офицеров хотел было расспросить шедшего следом врача, но я остановила его:
— Ах, умоляю вас, не надо, умоляю! Я не хочу ничего знать. Несчастный!
И я заткнула уши, словно боялась услышать что-нибудь совсем ужасное. Так я ничего и не узнала.
Между тем следовало смириться с неизбежным и двинуться в путь пешком. Мы проделали два километра, пытаясь преодолеть все трудности, но дальше идти у меня не было сил, и я остановилась. Грязь налипала на обувь, делая ее невыносимо тяжелой. Вытащить ноги из жижи было нелегко, каждый шаг стоил нам огромных усилий, так что мы вконец вымотались.
Присев на дорожную тумбу, я заявила, что дальше не пойду. Моя милая подруга плакала. Тогда два молодых немецких офицера, служившие нам телохранителями, скрестили руки, сделав для меня таким образом сиденье, и мы прошли еще с километр; но моя подруга не могла больше идти. Я предложила ей занять мое место, она отказалась.
— Ну что ж, подождем здесь.
Совсем обессиленные, мы прислонились к сломанному деревцу.
Спустилась ночь, холодная, ледяная ночь!.. Мы с Субиз прижались друг к другу, пытаясь согреться, и я начала погружаться в сон: перед моими глазами вставали раненые Шатийона, которые, прислонившись к кустам, умирали от холода. Теперь мне совсем уже не хотелось шевелиться, и это оцепенение наполняло мою душу сладостным блаженством.
Тут появилась какая-то тележка, возвращающаяся в Тернье. Один из молодых людей окликнул возчика и договорился с ним о цене; я почувствовала, как меня подняли с земли, отнесли в повозку, и дальше я отдалась на волю тряской езды, два шатких колеса то взбирались на пригорок, то увязали в топком болоте, подпрыгивали на кучке камней; возчик хлестал животину, понукая ее зычным голосом. Его манера править вполне отвечала духу времени: «A-а, плевал я на все! Будь что будет!»
Все это я улавливала сквозь полудрему, ибо вовсе не спала, просто не желала отвечать ни на какие вопросы. Мне доставляло странное удовольствие упорствовать в своем самоотрицании.
Меж тем внезапный резкий толчок свидетельствовал о том, что мы прибыли в Тернье.
Повозка остановилась перед гостиницей. Пора было выходить. Но я притворилась спящей, отяжелевшей. Однако пришлось все-таки проснуться. Молодые люди помогли мне подняться в мою комнату.
Я попросила Субиз расплатиться с возчиком до отъезда наших бравых попутчиков, которые с большой неохотой распрощались с нами. Каждому из них я написала на гостиничном бланке расписку на получение моей фотографии. Ко только один, спустя шесть лет, потребовал ее. Я отправила ему фотографию.
Гостиница Тернье смогла предоставить нам только один номер на двоих. Я предложила Субиз лечь, а сама заснула в кресле одетая.
С наступлением утра я поинтересовалась поездом, который мог бы доставить нас в Като; но мне ответили, что никакого поезда нет.
А чтобы раздобыть экипаж, требовалось сотворить чудеса. В конце концов доктор Мёнье (или Менье…) согласился одолжить нам двухколесный кабриолет. Это уже кое-что, но где взять лошадь? У бедного доктора лошадь отобрали враги.
Нашелся каретник, давший мне напрокат за немыслимую цену жеребенка, который ни разу еще не ходил в упряжке, и, как только на него надели сбрую, он просто обезумел. Бедного детеныша отхлестали кнутом, после чего он успокоился, однако возбуждение его сменилось полным отупением.
Упираясь всеми четырьмя копытами и содрогаясь от ярости, жеребенок не желал идти вперед. Склонив голову вниз, с неподвижно застывшими зрачками и раздувающимися ноздрями, он словно врос в землю. Тогда двое мужчин подхватили легкий экипаж; с жеребенка осторожно сняли недоуздок; с минуту он отфыркивался, потом тряхнул головой и, почувствовав себя свободным, без пут, двинулся с места. Взбрыкнув раз-другой, он перешел на рысь, а вернее, потихоньку затрусил рысцой. Тут его остановил мальчик. Жеребенку дали морковку, почесали ему холку, а потом снова надели недоуздок. Он сразу замер.
Мальчик вскочил в кабриолет и, слегка натянув поводья, стал понукать его, пытаясь заставить снова двинуться с места. Жеребенок робко попробовал и, не чувствуя сопротивления, опять побежал рысцой, а через четверть часа вернулся за нами к гостинице.
На тот случай, если жеребенок подохнет в пути, мне пришлось оставить в залог у местного нотариуса четыреста франков.
Ах, что это было за путешествие! Мальчик, Субиз и я втиснулись в крохотный кабриолет, колеса которого трещали при малейшем толчке. От несчастного жеребенка шел пар, словно от кастрюли с супом, над которой приоткрыли крышку.
Выехали мы в одиннадцать часов утра, а когда нам пришлось остановиться из-за бедного жеребенка, который совсем выдохся, было уже пять часов пополудни, а мы еще и двух лье не проехали. О, бедненький жеребенок, на него больно было смотреть. Не такие уж мы были тяжелые все трое, но для него и этого оказалось достаточно.
Застряли мы в нескольких метрах от замызганного, невзрачного домика. Я постучала. Мне открыла необъятных размеров старуха:
— Чего надо?
— Не могли бы вы приютить нас на час и дать отдохнуть нашей лошади?
Бросив взгляд на дорогу, она заметила наш экипаж.
— Эй, отец! Иди-ка погляди! — крикнула она хриплым голосом.
На ее зов, тяжело прихрамывая, явился тучный мужчина, такой же толстый, как она, только еще старше. Пальцем она указала ему на столь странно заряженный кабриолет.
Он так и покатился со смеху, потом спросил бесцеремонно:
— Чего вам надо?
Я снова повторила свою просьбу:
— Не могли бы вы приютить нас… — и так далее.
— Оно, конечно, можно, отчего нельзя? Только не бесплатно.
Я показала ему двадцать франков. Старуха толкнула его локтем.
— Оно, конечно… только по нонешним временам это верных сорок франков.
— Хорошо! — сказала я. — Договорились, сорок франков.
Он впустил меня вместе с Субиз, послав своего парня навстречу мальчику, который медленно продвигался, держа жеребенка за гриву. Осторожно сняв с него недоуздок, он набросил на его взмокшие бока мое одеяло.
Когда бедное животное доплелось до дома, его быстро распрягли и отвели в маленький загончик, где в самой глубине несколько кое-как сколоченных досок служили стойлом старому мулу, которого старуха разбудила пинками и выгнала в загон, а жеребенок занял его место. Когда же я попросила овса для него, то опять услышала в ответ:
— Оно, конечно, можно, отчего нельзя? Только плата отдельно.
— Хорошо!
И я протянула нашему мальчику сто су, чтобы он принес овса, но старая мегера выхватила у него деньги и отдала своему парню со словами:
— Ступай сам, ты знаешь, где взять. Да возвращайся поживее.
Мальчик остался возле жеребенка, растирая его изо всех сил.
Вернувшись в дом, я увидела хлопотавшую там очаровательную Субиз: засучив рукава, она мыла для нас своими нежными ручками два стакана и две тарелки.
Я спросила, нельзя ли получить яйца.
— Можно, только…
— Прошу вас, мадам, не беспокойтесь, — сразу прервала я чудовищную хозяйку, — мы же договорились, что сорок франков — это ваши чаевые, а за все остальное я плачу.
Несколько минут она безмолвствовала, сбитая с толку, покачивала головой, пытаясь подыскать нужные слова, но я тут же попросила ее принести яйца. Она принесла мне пять яиц, и я приготовила омлет, ибо омлет всегда был моим коронным блюдом.
Вода оказалась тошнотворной, поэтому мы пили сидр. Позвав мальчика, я з