Поднявшись на борт судна, я обернулась к толпе провожавших меня друзей и послала им воздушный поцелуй. Грянуло дружное: «До свидания!»
Затем я направилась в свою каюту. У двери меня поджидал элегантный мужчина в костюме стального цвета, остроносых ботинках, шляпе по последнему слову моды и перчатках из собачьей кожи… То был владелец кита Генри Смит собственной персоной! У меня вырвался крик раненого зверя. С радостной улыбкой Смит вручил мне ларец для украшений. Я приняла дар, чтобы выбросить его через открытый иллюминатор в море, но Жарретт схватил меня за руку и отобрал, шкатулку. Открыв ее, он воскликнул: «Великолепно!» А я закрыла глаза, заткнула уши и крикнула Смиту: «Убирайтесь! Негодяй! Скотина! Проваливайте! Желаю вам умереть в страшных муках! Убирайтесь прочь!»
Когда я открыла глаза, его уже не было. Жарретт заговорил со мной о подарке, но я оборвала его:
— Ради всего святого, господин Жарретт, оставьте меня в покое! И раз вам так нравится этот ларец, отдайте его вашей дочери, и забудем об этом.
Так мы и порешили.
Накануне отъезда из Америки я получила длинную телеграмму от председателя Гаврского общества спасателей господина Грозоса, который просил меня по прибытии дать представление для спасателей. Я согласилась с несказанной радостью по возвращении на любимую родину совершить этот акт благотворительности.
Суматоха отплытия осталась позади, и пятого мая, в четверг, наше судно покинуло Нью-Йорк.
Я ненавижу морские путешествия из-за того, что подвержена морской болезни, но на сей раз я поднялась на борт с легким сердцем, преисполненная презрения к мучительному недугу.
Не прошло и двух суток после нашего отплытия, как внезапно судно остановилось. Соскочив с кровати, я бросилась на палубу, опасаясь, что с нашим кораблем-призраком случилось какое-нибудь новое несчастье. Напротив нас стояло французское судно, и с его борта нам подавали сигналы с помощью то поднимавшихся, то опускавшихся флажков. Капитан, по приказу которого передавались ответные сообщения, подозвал меня, чтобы разъяснить азбуку этого языка. К своему стыду, я все начисто позабыла.
С французского судна была спущена на воду шлюпка, в которую сели двое матросов и бледный юноша в поношенной одежде. Когда шлюпка причалила, наш капитан приказал подать трап, и молодой человек поднялся на борт в сопровождении двух матросов. Один из них вручил офицеру, стоявшему на вахте у трапа, письмо. Тот прочитал его, поглядел на юношу и тихо сказал ему: «Следуйте за мной».
Шлюпка вернулась обратно, и матросы поднялись на борт. Вновь заработали двигатели, и оба судна, обменявшись прощальными гудками, последовали своим курсом.
Молодого человека повели к капитану, а я попросила комиссара поведать мне, если это не секрет, причину его внезапной пересадки. Но мне рассказал об этом сам капитан.
Это был бедный художник, который занимался резьбой по дереву. Он пробрался тайком на судно, отходившее в Нью-Йорк, поскольку у него не хватало денег даже на самый дешевый палубный билет. Он спрятался в куче тряпья, надеясь остаться незамеченным, но по дороге заболел, принялся кричать в бреду и тем самым себя выдал. Беднягу поместили в санчасть, где он во всем признался.
Капитан пообещал мне убедить художника принять от меня деньги на поездку в Америку. Слухи об этом мгновенно разнеслись по судну, другие пассажиры внесли свои пожертвования, и юный гравер внезапно стал обладателем тысячи двухсот франков. Через три дня он принес мне небольшую деревянную резную шкатулку, которую изготовил своими руками.
Эта шкатулка сейчас доверху наполнена сухими лепестками. Каждый год, седьмого мая, я получала от него букетик с неизменной запиской: «С благодарностью и преданностью». Я обрывала лепестки и складывала их в шкатулку. Вот уже семь лет, как он перестал присылать мне цветы. Не знаю, что тому виной: смерть или просто забывчивость?..
Эта шкатулка всегда навевает на меня грусть, ибо забвение и смерть являются неизменными спутниками каждого человека. Забвение поселяется в нашей памяти и душе, а смерть караулит за углом, следит за каждым нашим шагом и строит свои козни, злорадно посмеиваясь, когда мы погружаемся в сон — преддверие того небытия, что станет когда-нибудь реальностью.
Других происшествий за время нашего пути не было.
Я проводила каждую ночь на палубе, вглядываясь в даль в надежде приблизить к себе берег, где меня ждали родные сердца. Утром я возвращалась к себе в каюту и спала целый день, чтобы убить время.
В ту пору скорость судов была не такой, как теперь, и часы тянулись невыносимо долго. Мне так не терпелось поскорее ступить на землю, что я попросила врача продлить мой сон до восемнадцати часов в сутки. Он дал мне сильную дозу снотворного, и я стала спать по двенадцать часов. Это придало мне спокойствие и уверенность в том, что я выдержу радость предстоящей встречи.
Сантелли обещал, что мы прибудем в порт четырнадцатого вечером. Я приготовилась и целый час не находила себе места, пока один из офицеров не пригласил меня подняться на капитанский мостик.
Мы с сестрой помчались туда со всех ног, но вскоре я поняла из уклончивых и сбивчивых речей любезного Сантелли, что мы еще слишком далеко и нечего надеяться встать на рейд этой ночью.
Я разрыдалась. Мне казалось, что мы никогда не увидим берега, и я поверила в торжество злых духов.
Капитан тщетно старался меня вразумить. Я спустилась на палубу как выжатый лимон и упала в соломенный шезлонг, где и провела всю ночь, дрожа от холода. Я очнулась в пять часов утра. До берега оставалось еще не менее двадцати миль. Между тем солнце стало пригревать, оживляя белые, легкие, как хлопья снега, облака. Мысль о любимом юном существе вернула мне мужество. Я вернулась в каюту и тщательно занялась туалетом, чтобы скоротать время. В семь часов я отправилась к капитану.
— Осталось двенадцать миль, — объявил он. — Через два часа мы будем на берегу.
— Клянетесь?
— Клянусь!
Я вернулась на палубу и, облокотившись о поручни, вперила взгляд в пространство.
На горизонте показался какой-то пароходик, которому поначалу я не придала значения. Внезапно я заметила на его палубе множество белых флажков. Я приложила к глазам бинокль и тут же выпустила его из рук с радостным криком. Силы оставляют меня, и к горлу подступает комок. Я пытаюсь что-то сказать, но не могу вымолвить ни слова… Мое лицо, ставшее белее мела, пугает окружающих. Сестра Жанна плачет, протягивая руки к далекому видению.
Меня усаживают, но я вырываюсь из рук и цепляюсь за поручни. Мне суют флакон с нюхательной солью, и в то время, как заботливые руки растирают мои виски, я не выпускаю из вида приближающийся пароход.
Там меня ждет мое счастье! Моя радость! Моя жизнь! Всё-всё и даже больше!
«Бриллиант» (так назывался пароход) приближается. Мост любви связывает маленький корабль с большим, невидимый мост, сотканный из ударов наших сердец и поцелуев, которые мы берегли столько долгих дней. Наконец спущенные на воду шлюпки доставляют к нам на судно самых нетерпеливых. Они поднимаются по трапу и бросаются со слезами на глазах в раскрытые им объятья.
«Америка» захвачена. Вот они, мои дорогие верные друзья. Они привели моего юного сына Мориса! Ах, что за дивная минута! Ответы опережают вопросы. Смех звучит сквозь слезы. Все пожимают друг другу руки и обнимаются, охваченные безудержной нежностью. Между тем наше судно продолжает свой путь.
«Бриллиант» исчез, увезя с собой почту. По мере приближения к берегу нам все чаще встречаются небольшие суда, украшенные флагами, сотни судов и даже больше.
— Сегодня праздничный день? — спрашиваю я у Жоржа Буайе, корреспондента «Фигаро», который встречал меня в числе моих друзей.
— Ну да, сударыня, сегодня в Гавре большой праздник, ибо ожидается возвращение феи, которая уехала семь месяцев тому назад.
— Неужели все эти прекрасные парусники распустили свои крылья и украсили мачты ради меня? О, как я счастлива!
В этот миг мы подошли к молу. На нем собралось около двадцати тысяч человек, которые разом прокричали: «Да здравствует Сара Бернар!»
Я была поражена, ибо не ожидала столь торжественной встречи. Я понимала, что завоевала сердца жителей Гавра своим обещанием дать спектакль для спасателей, но мне сказали, что из Парижа пришли полные поезда с людьми, которые хотят поздравить меня с возвращением.
Я щупаю свой пульс… это я… и это не бред.
Корабль останавливается напротив шатра из красного бархата, откуда доносятся звуки невидимого оркестра. Звучит мелодия из «Шале»: «Остановимся здесь…» Эта чисто французская шалость вызывает у меня улыбку. Спустившись по трапу, я прохожу сквозь толпу улыбающихся приветливых людей и моряков, которые осыпают меня цветами. Под сводами шатра меня ждут спасатели, увешанные своими славными медалями.
Президент общества господин Грозос обращается ко мне со следующей речью:
— Сударыня! Мне как президенту выпала честь представить вам делегацию общества спасателей Гавра, собравшихся, чтобы поздравить вас с прибытием и засвидетельствовать свою глубокую признательность за участие, которое вы так горячо выразили в вашей депеше из-за океана. Мы пришли также, чтобы поздравить вас с огромным успехом, который вы завоевали повсюду за время вашего дерзновенного путешествия. Ныне вы снискали на обоих континентах не просто известность, но бесспорную артистическую славу, и ваш замечательный талант вкупе с личным обаянием еще раз подтвердил за рубежом репутацию Франции как отчизны искусства, колыбели изящества и красоты.
Далекое эхо ваших слов, произнесенных в Дании по поводу минувшего печального события, все еще звучит в наших ушах. Оно напоминает нам, что ваше сердце, так же как и ваш талант, принадлежит Франции, ибо даже самый бурный и пламенный театральный успех никогда не умалял вашего патриотизма.
Наши спасатели поручили мне выразить свое восхищение очаровательной феей, которая милостиво протянула свою щедрую руку нашему бедному, но благородному обществу. Они хотят вручить вам эти цветы, выросшие на нашей родной земле, на земле Франции, где их можно встретить на каждом шагу. Но они заслуживают того, чтобы вы приняли их благосклонно, ибо их вручают вам самые храбрые и верные из наших спасателей…