А сосед тем временем распинается, рассказывает мне о чудесах компьютерных технологий, да так забирает, что до самого Гуттенберга дошел, дельный мужчина, в самый корень смотрит, а я слушаю про первый печатный станок и знай, уминаю фруктики, печеньице и все это великолепие запиваю вишневым ликером. После спортивной тренировки категорически запрещено есть и пить, но так ведь запрещено дома, а в гостях – что ж не угоститься, это же не из собственного холодильника фрукты таскать, а с чужого стола.
И вдруг меня как будто кольнуло. Я даже жевать перестала, глаза во всю ширь распахнула от удивления. Пока я потихоньку выпивала, мой сосед увлекся, руки в стороны раскинул, глаза сверкают, в голосе флейты разливаются. «Это же он передо мной стелется! Хочет мне понравиться! Это Господь услышал мои молитвы и дал мне не кривого и косого, горбатого и немощного, а свободного и успешного, обеспеченного и умного. Кстати, он гораздо умнее меня… в компьютерах сечет». Я поспешно отодвинула недоеденные фрукты и печенье, поблагодарила за хлеб-соль, с перепугу даже пообещала забежать еще разок на будущей неделе. Больше всего было жаль недопитого ликера, про обложку для сборника я так и не вспомнила. Суетливо оделась, вышла, лишь за дверью опомнилась.
В лицо с силой хлестнуло пригоршней ледяной воды, в Петербурге штормило. Я словно очнулась. И не кривой, и не горбатый, с ушами и глазами, и говорить красно умеет, но мне он не понравился. А нечего просить у Всевышнего то, что тебе не надобно.
Я еще постояла во дворе, подумала, к кому бы обратиться за обложкой для книги и побежала домой. Утром я даже не вспомнила о вчерашнем приключении.
Санкт-Петербург, Россия, 08.03.2011 г.
Перламутровые сапоги
Они сияли легкой фиолетовинкой, блестящие, выше колена, супермодные, даже держать в руках их было приятно. Внутри мех, легкий, искристый, в сапогах тепло, как у Христа за пазухой. Я смотрела на модную обувку и думала, что в таких сапогах по петербургской слякоти шлепать просто грешно. Наши улицы и проспекты щедро усыпаны солью и реагентами, способными отравить весь окружающий мир вкупе с небесами.
И кто придумал эти реагенты? Если бы я встретила этих людей, я бы не знаю, что сделала с ними. Так и представляю их: крепкие дядьки, с низкими лбами и расширенными ноздрями, сидят в каком-нибудь темном закутке какого-нибудь мерзопакостного научно-исследовательского института и только и делают, что придумывают разные пакости для российских девушек. Потом с чувством исполненного долга, дескать, мы уже достаточно порадели на пользу отечества, шлепают по зловонной жиже пешком и радуются, как дети. Подъехать бы к ним на танке…
Раньше было принято ходить в калошах, в непогоду люди надевали на добротную обувь калоши и шлепали, сколько им было угодно по уличной жиже и слякоти, но гламурная мода не желает вводить в моду резиновые предохранители. Современная мода рассчитана на стройные ножки, дорогие автомобили и сухой асфальт. Вот почему в перламутровых сапогах на улицу не выйдешь. Сапоги не выдержат.
Опять-таки и на работу нельзя надеть. Женщины в коллективе не поймут. Дескать, живет одна, всю зарплату на сапоги тратит, нечего ей премии выписывать, люди вон по трое детей имеют, и всех кормить и обувать надо.
И в гостях не покажешься, хозяева скажут или подумают, не суть важно: мол, такие сапоги по слякоти треплет, явно богатенькая, нечего ее тут раскармливать, мы ей лучший кусок отложили, сами не съели, а она вон какими деньжищами ворочает!
И на свидание не сходить, кавалер увидит такую красоту и подумает, что напрасно связался с завзятой модницей. Если женщина форсит в красивых сапожках, она и борщ сварить не сумеет, только деньги транжирить станет при совместном проживании.
Куда же мне в них ходить? В театр? Там в туфли положено переодеваться.
Да, сапоги сапогам рознь! То ли дело, мои старые, в них на работу придешь, тетки из бухгалтерии только пожалеют, а мысленно порадуются, глядючи на сбитые подметки. Кавалер тоже пожалеет, может и на подарок подбросит. А в гостях накормят и с собой кусок пирога завернут. И в театре вперед пропустят, ошалевая от страха, что на ногу им наступлю ненароком. Получается, что от старых сапог кругом одна выгода, а для новых нужно целую жизнь поменять. Надень их, они сразу запросят новую шубу, да не простую, а норковую, в другой раз шляпку поменять заставят, и не какую-нибудь шапочку, а от гламурной модистки, о перчатках и говорить нечего. Подавай лайковые, прежние уж устарели, и заодно шарфик на шею за пятьсот долларов ручной работы. Да многое что нужно будет поменять к новым сапогам.
А в новой шубе и да в сапожках не придешь же в старую квартиру, придется ремонт делать. Не какой-то там косметический, а настоящий, с размахом. С ремонтом управишься, придется мебель менять, кровать, постельное белье. Да что там мебель, постель – город придется сменить! В новых черевичках лучше в Москву, да не куда-нибудь, а прямиком на Арбат, и чтобы квартирка там была по уму, и мебелишка итальянская.
О, Господи, я уже почти на миллион долларов попала!.. С другой стороны, на фига мне столица, это ж почти деревня Разгуляево Ленинградской области, ну, или, там Разметелево. Все той же области… Надо сразу страну менять.
В этих сапожках можно красиво цокать в международных аэропортах, по трапу, да в самолет, сумочка от Гуччи под мышкой. Надо сразу в Нью-Йорк лететь… нет, зачем мне Нью-Йорк, говорят, это одна большая помойка, лучше уж в Лондон. Прямой наводкой шпарить. Там и асфальт почище, каждый день шампунем моют, и люди посытее, не такие злые, как у нас.
В Лондоне все собираются, кто когда-то сапожки новые приобрели по случаю. Не смогли после этого жить на родине. Недаром говорят, по Сеньке шапка. Хочешь быть патриотом, не покупай новых сапог, топай себе в старых, и удобно, и люди не позавидуют. Не сглазят. Мда, сапожный какой-то патриотизм получился… Да и зачем в Лондон ехать, там и дожди идут, и слякоть английская. Российские олигархи в очередях стоят. Ну его к бесу, этот Лондон!
Я повертела сапогом, поднесла его к свету. Сияет. Одиннадцатого января каникулы закончатся, хочется пойти на работу в обновке, но как пойдешь? Вся измучаюсь, исстрадаюсь. Буду, как по ножам ходить, чем не андерсеновская русалочка? Нет, не выброшу старые, похожу еще. Колоритные сапоги, они служат фоном моей жизни. В них и на Сенной рынок можно сходить, и на работу, и на свидание, и в театр. И никто не обратит внимания. Еще послужат верой и правдой. А новые пусть пока полежат в коробке. Не менять же страну ради красивой обуви!
Рафаэль и Маргарита
Мне нравилось быть лейтенантом. Это было круто. Юбочка, рубашечка, погоны со звездочками, коса до пояса. До сих пор помню то состояние невесомости и легкости. Иду по Петроградской, точнее, не иду – бегу, лечу, мчусь, а навстречу мне несется целая жизнь. Я тогда еще не боялась жизни, страх появился позже. Все тогда было интересно, люди, встречи, первые успехи. Служба не надоедала, напротив, мне хотелось как можно больше вобрать в себя и людей и впечатлений. В редкие свободные минуты читала Гоголя, иногда – Булгакова. Прекрасное и благословенное время! Это сейчас можно поскрипеть: ездили на мне, заставляли, понукали, понуждали, и еще много разных терминов употребить, но не буду, слишком уж люблю свою молодость.
Однажды ко мне в отдел (я тогда в детской комнате милиции работала) зашел молодой мужчина. Было уже поздно, дежурство вот-вот закончится, я взглянула на часы и недовольно поморщилась. На дворе лето, белые ночи, с Невы ночной прохладой потянуло, а тут посетитель, почти что на ночь глядя. Он долго и бестолково усаживался на стуле, а я рассматривала его из-под света настольной лампы. Сухощавый, среднего роста, интеллигентный, глаза прикрыты, наверное, чтобы не смотреть на людей. «Наверное, с женой разводиться надумал, а ко мне за консультацией приперся», – злилась я, с тоской глядя на его руки. Если нельзя посмотреть человеку в глаза, всегда нужно внимательно рассмотреть его руки. Но они молчали. Тонкие, нежные, пальцы длинные, не дрожат. Ничего инфернального в облике, явно не пьющий, и жену не бьет, тогда что ему от меня нужно? В моей картотеке только неблагополучные дети и родители, а молодые мужчины мне без надобности. Своих хватает.
– Что-то случилось?
Жалость все-таки победила. Уж больно я сердобольная, но снаружи, в душе злюсь, а внешне сплошное долготерпение и милосердие.
– Да.
Он коротко кивнул и, отведя в сторону свет настольной лампы, внимательно посмотрел на меня. Глаза чистые, ясные, не сумасшедшие. Я успокоилась. Сейчас выговорится и уйдет. На мужчин иногда нападает нечто, им хочется выговориться с кем угодно, кто только под руку попадет. Вот я и попалась. Сижу в пристройке, отдел милиции на Мончегорской, а ко мне вход со двора, любой желающий может спокойно войти, когда ему вздумается.
– Да, случилось, – повторил он. Немного напрягся и добавил, слегка волнуясь: – Я жену убил.
Холодок ужаса тихо пополз по моей спине и стал распространяться по всему телу, а когда ужас заполнил весь мой организм и постепенно переполз на окружающее пространство, я очнулась.
– Не верю… Вы, наверное, выпивши? – Я нарочно использовала устаревшее слово, чтобы его привести в чувство. Интеллигент непременно выдаст реакцию на необычное слово. Он и выдал.
– Я вообще не пью. Нисколько. И не курю. – Он говорил и смотрел мне прямо в глаза.
Чертовщина какая-то. Мне захотелось спрятать взгляд куда-нибудь в угол. Что я и сделала. Посмотрела в ящик стола: вдруг он подумает, что у меня там пистолет, полистала журнал, пощелкала кончиком ручки, надеясь, что механические действия помогут мне обрести уверенность. Но ничего не обрелось, ни в журнале, ни в ящике стола никакой уверенности не обреталось. Пришлось включать скрытые резервы организма.