Все это оказалось гигантской ловушкой, которую наша доблестная разведка благополучно проспала. У фон Клюге за несколько дней интенсивных боев закончились почти все боеприпасы и продовольствие. Вдобавок еще этот ужасный русский холод. Мы попытались организовать авиамост для поставок боеприпасов и продовольствия, но русские истребители сорвали его.
Немного успокоившийся Гитлер несколько минут обдумывал услышанное, он и так уже был проинформирован о новых танках русских, которые неимоверно сложно подбить, но вот о том, что первый удар его армии ушел в пустоту, не знал. Наконец он произнес:
– Фон Бок, у вас есть какие-нибудь мысли о борьбе с новыми русскими танками?
– Да, мой фюрер, есть, незадолго до этой ужасной катастрофы у меня был разговор с генералом Гудерианом, он приезжал в мой штаб как раз сразу после гибели 46-го корпуса. Он также жаловался на новые русские танки, заявив, что нам срочно необходимы новые тяжелые танки для борьбы с русскими.
– Новые танки будут не раньше конца следующего лета, работы по их созданию идут полным ходом.
– Этого будет мало, Гудериан предложил модернизировать наши уже существующие танки, поставить на них длинноствольные орудия для повышения бронепробиваемости и нарастить броню. Кроме того, то же сделать и с артиллерией, новые длинноствольные противотанковые орудия калибра 5, 7,5 и 8,8 сантиметра. Особенно 8,8 сантиметров для борьбы с тяжелыми танками русских. Пока у нас не будет действенных средств для борьбы с новыми русскими танками, ни о каком успешном продвижении вперед не может идти и речи.
– Хорошо, фон Бок, я распоряжусь о немедленном начале работ по новым противотанковым орудиям[53].
11 ноября 1941 года, Западный фронт
Вот и все, я снова на фронте, как и предполагал, ничего существенного за время моего отсутствия не произошло. Немцы все еще приходят в себя после своего грандиозного провала, а потому можно сказать, что на фронте тишь, гладь и божья благодать. Конечно же, постреливают, но без фанатизма. Вот так прошло три недели, а потом произошел просто вопиющий случай, который вывел меня из себя.
– Товарищ майор! Товарищ майор!..
– Тимохин, ты что так раскричался?
– Там, там…
– Да что там? Говори нормально!
– Товарищ майор, там немцы в наступление пошли!
– И что? В первый раз, что ли? Подпустите их поближе и ударьте из всех стволов, всего и делов.
– Да не можем мы, товарищ майор!
– Что значит не можем?! У вас что, патроны со снарядами закончились? Или вы все свое оружие пролюбили?
– Там немцы перед собой мирное население гонят, бабы с детишками да старики, как по ним стрелять?
– Да твою ж в бога душу!
Командир батальона майор Дубовицкий опрометью бросился на свой НП, который, к счастью, находился недалеко. Уже через пять минут он, приникнув к стереотрубе, трофейной между прочим, ругаясь в голос, как пьяный сапожник, смотрел на то, как к позициям его батальона приближаются люди. Впереди шли гражданские, все, как и сказал посыльный, а за ними были густые цепи немецкой пехоты и коробки бронетранспортеров и десятка танков. В такой обстановке он просто не мог открыть огонь, ведь там были свои, причем не просто пленные, а женщины и дети. Так что же ему сейчас делать в такой обстановке?
– Георгий, давай по ним из своих минометов ударю.
Это был его приятель, командир минометной роты капитан Погодин.
– Гриша, ты в своем уме? Ты же гражданских при этом положишь!
– Не боись, Жора, минометы – это тебе не пушки, я аккурат позади наших ударю, а эта падаль их своими телами от осколков защитит. Другого выхода у нас просто нет.
– Хорошо, действуй, Гриша!
Капитан Погодин, схватив трубку телефона, вызвал свою роту.
– Твердохлебов, срочно, всей ротой беглый огонь…
Погодин продиктовал данные наведения, причем он решил начать огонь с самого края, чтобы полностью исключить любое случайное попадание в своих, и затем медленно приближать огонь своих минометов к гражданским. Через минуту ухнули минометы, и рой 82-миллиметровых мин устремился к противнику. Его рота имела 12 минометов БМ-37, у каждого скорострельность до 30 выстрелов в минуту. Спустя уже пару минут Погодин отдал приказ на прекращение огня, за это время его рота выпустила по противнику порядка полутысячи мин, и на поле стояли и горели бронетранспортеры и танки, а также лежали изломанными куклами тела немецких пехотинцев.
С бронетранспортерами было понятно, они не имели крыши, и если в них попадала мина, то в большинстве случаев прямо в открытый кузов, но и танкам было не намного легче. Броня верху небольшая, а танки все легкие, и при попадании в него мины, которая весила более трех килограммов, приходилось нелегко. Народ уже при первых звуках разрывов мин попадал на снег, и этим немедленно воспользовались артиллеристы противотанковой батареи, которые, в свою очередь, тоже немедленно открыли огонь по танкам противника. Ну и пулеметчики внесли свою долю во всеобщее веселье, а разъяренный майор Дубовицкий приказал всему батальону при поддержке трех десятков бронетранспортеров с пулеметами контратаковать противника.
Примкнув штыки к своим СКС, бойцы бросились в атаку. Из-за того что противник успел уже близко подойти к позициям батальона, бежать пришлось недалеко, всего полторы сотни метров, а потом осатаневшие бойцы принялись орудовать штыками, не щадя никого. Местами они использовали и лопатки, которыми можно было рубить, и которые наносили более страшные раны немцам. В ярости они не обращали внимания на пытавшихся сдаться в плен и убивали всех подряд, добивая подранков. Из всех немцев в живых остался один гауптман, для допроса, его с трудом отбил у своих бойцов сам Дубовицкий.
Увидев, что атака не удалась, немцы открыли артиллерийский и пулеметный огонь, но тут подключилась и наша артиллерия, информация об этой атаке уже успела уйти наверх, и кроме тяжелой артиллерии, которая принялась давить немецкие орудия, по переднему краю противника нанес удар и дивизион «Смерчей», после чего весь немецкий передний край заволокло дымом и снежной взвесью.
Быстро подняв гражданских, Дубовицкий бегом погнал их к своим окопам, откуда тех уже в сопровождении охраны отправили в тыл. Там выяснят, откуда они, и потом отправят дальше. А немецкого гауптмана допросить не успели: пока возились с гражданскими, из штаба дивизии прибыл особист с охраной и забрал пленного. Впрочем, в штабе дивизии немец тоже не задержался, его сразу отправили в штаб фронта и уже там допросили по полной программе, после чего расстреляли.
Я не собирался прощать подобные выходки, противник должен знать, что за свои преступления он ответит, а в данном конкретном случае все причастные к подобному должны быть уничтожены. Немецкий батальон, пошедший в атаку под прикрытием мирных жителей, был уничтожен в полном составе. От пленного немецкого офицера, командира роты, мы узнали, по чьему приказу это было сделано. Командир полка полковник Хоффман приказал собрать всех оставшихся по тем или иным причинам мирных жителей и использовать их в виде живого щита.
Вызвав к себе начальника разведки, приказал ему в течение трех дней доставить к себе немецкого полковника Хоффмана. Ничего, я уже отучил немцев бомбить наши госпиталя и медсанбаты и охотиться на гражданское население. По моему приказу сбитых немецких летчиков, кто обстреливал колонны беженцев, вешали с табличкой «Военный преступник». Немцы очень быстро узнали, за что вешали их пилотов, и совсем скоро обстрел беженцев прекратился, слишком много своих повешенных летчиков обнаруживали продвигавшиеся вперед немецкие части.
Точно так же было и с обстрелами и бомбежками наших санбатов и госпиталей. В ответ по моему приказу Конец[54] велел своим орлам бомбить немецкие госпиталя и санитарные эшелоны, причем вместе с обычными бомбами были и листовки, где подробно объяснялось, за что мы бомбим немецкие госпиталя и санитарные эшелоны. Понадобился всего месяц, чтобы немцы перестали бомбить наши госпиталя и медсанбаты, слишком большие потери среди своего медсостава заставили их отказаться от обстрелов и бомбежек наших госпиталей.
Вот и сейчас я хотел на корню задавить все попытки немцев использовать наше мирное население в качестве живого щита.
В три дня разведка не уложилась, но и я их не прессовал, понимал, что от моего начальственного ора мало что изменится, разве что ненужные потери среди разведки. Еще по прошлой жизни были моменты, когда начальство вместо того, чтобы дать людям нормально работать, давило на них личным присутствием и постоянными требованиями, и в итоге результат был намного хуже. Вот и тут я не хотел действовать людям на нервы, главное, они получили задание и работают по нему, и я не прогадал.
Хоть и не через три дня, но через неделю ко мне доставили полковника Адольфа Хоффмана, разведчики выкрали его из собственного дома, ну как собственного, из того дома, в котором он на данный момент жил. Это оказался типичный прусак, высокий и сухощавый, с надменным лицом. Вначале на допросе он еще пытался строить из себя сверхчеловека, и хотя у меня было дикое желание самолично набить ему морду, я сдержался.
Вместо этого я устроил ему трибунал, на котором присутствовали наши корреспонденты, а кроме них оказался и один американский, от газеты «Нью-Йорк тайме», который прибыл ко мне на фронт накануне, чтобы осветить прошедшие события, все же для стран антигитлеровской коалиции первый серьезный разгром немецких войск стал сенсацией номер один. И вот тут такая сенсационная тема, а я тоже рад, не все же одному противнику нас грязью поливать. Сейчас такое нам только на руку, вот и допустил американского журналиста и к допросу, и к последующему трибуналу, да еще по моему приказу все это снимали кинодокументалисты.
В итоге полковника Хоффмана повесили, причем прямо перед немцами, напротив той самой позиции, где по его приказу использовали наше мирное население в качестве живого щита. Немцы попытались в ответ обстрелять нас, но наша собственная артиллерия немедленно открыла ответный огонь на подавление. Весь процесс повешенья сопровождало пояснение на немецком языке через громкоговорители, специально для немцев. Все это также снимали н