Елена отсчитала из принесенных денег жалование гувернантки мисс Йорк за год вперед и написала ей рекомендательное письмо. Передав их через Марфу графине, она подошла к туалету и посмотрела в зеркало. Увиденное ее не испугало, внутри она ничего не чувствовала кроме спокойствия и холодной ярости. Елена посмотрела на свои золотистые волосы, взяла ножницы и отрезала длинные пряди до длины, подходящей мужчине, чуть ниже ушей. Вьющиеся от природы волосы тут же закрутились в крупные локоны. По крайней мере, прическа ее больше не выдает, решила она.
Марфа принесла ей на выбор несколько плащей, сюртуков и панталон, оставшихся в поместье от отрочества ее брата, она выбрала самые поношенные из них и примерила на себя. Одежда была ей широка, что было удачно, поскольку позволяло скрыть высокую грудь девушки. Сапоги она решила надеть свои, в которых обычно ездила кататься верхом. Простую шляпу с широким полями и низкой мягкой тульей она видела у Ивана Федоровича и решила попросить ее у старого дворецкого.
Марфа забинтовала ей ребра широким куском плотного сурового полотна и дополнительно поверх полотна застегнула на ней широкий пояс с металлической пряжкой, зафиксировав повязку. Елене стало сразу легче, боль притупилась, повязка дала еще один эффект - грудь ее расплющилась и стала незаметной под мужской одеждой. Положив в седельную сумку пистолеты, две пары мужского белья, немного еды на несколько дней дороги, Елена спрятала деньги, сапфировые серьги, подаренные бабушкой, и письма, отданные ей графиней, на груди под одеждой. Она была готова. Сестры спали, поэтому она обняла и поцеловала тетушку и Марфу, взяла свою сумку и пробралась в конюшню, где ее ждал Иван Федорович, уже оседлавший ей Ганнибала.
- Иван Федорович, спасибо вам за все, молитесь за меня, - попросила княжна, поцеловав старого дворецкого, плакавшего, глядя на нее. Девушка вскочила в седло и выехала в ночь.
Глава 14
Сентябрь в Лондоне зарядил дождями. Дождь здесь не лил сплошной стеной и не пугал огромными лужами со вспенивающимися пузырями, а моросил, был тихим и аккуратным, но все равно не давал гулять, и Кате пришлось прекратить любимые прогулки в своем розовом саду. В Гайд-парк она не ходила уже с середины августа, когда ее беременность стала очень заметной. Но в своем саду она проводила много времени, ловя последнее летнее солнышко.
Молодая женщина скучала без дела. Раньше она помогала отцу, и работы по управлению поместьем хватало, потом она ухаживала за близкими, отдавая им все свое время, а теперь, когда в душе ее царили мир и покой, а надежда на скорую встречу с Алексеем дарила радостное настроение, ее энергия требовала выхода.
Луиза де Гримон шла на поправку. Он набирала вес, уже самостоятельно ходила по дому, и зрение начало к ней возвращаться. Она еще не различала мелкие детали, но уже достаточно ясно видела предметы. Генриетта расцвела рядом с выздоравливающей теткой. Ее болезненная худоба тоже исчезла, и девочка начала расти, догоняя своих ровесников. У нее оказался изумительный красоты голос. Когда Катя первый раз услышала его, она не поверила, что так может петь маленький худенький ребенок. Сильное сопрано нежного «ангельского» тембра завораживало красотой звука, голос обволакивал, уносил душу слушателей в страну грез. Когда девочка кончила петь, Катя почувствовала, что по ее щекам текут слезы.
- Боже мой, дорогая, ты поешь как ангел, - похвалила молодая княгиня и улыбнулась. - Тебя кто-нибудь учил петь?
- Нет, миледи, я пою как могу, - девочка удивилась. - Разве этому учат?
- Всему учат. Вот ты говоришь по-английски и по-французски, тебя тетя научила, а писать ты умеешь?
- Умею, меня тоже тетя учила, но, наверное, я делаю ошибки, - задумалась девочка.
- Хорошо, давай проверим, - предложила княгиня, - пойдем в мой кабинет и напишем что-нибудь.
Девочка писала на двух языках, и ошибок было не много, Катя решила заниматься с ней литературой, и русским языком, а для преподавания математики, истории и географии пригласить учителей. Теперь дни Генриетты были заняты полностью. С утра она занималась с учителями, после обеда читала и занималась русским языком с Катей, а вечером приходил хормейстер из соседней англиканской церкви и учил девочку нотной грамоте и пению.
Очередным дождливым утром Катя сидела в кресле около окна, вышивая на воротничке крошечной рубашечки переплетенные буквы П и Ч. Она ожидала окончания урока Генриетты, когда Луиза внесла в комнату поднос со стаканом теплого молока и кусочком пирога.
- Миледи, Марта прислала вам покушать, она велела мне проследить, что бы вы все съели, а потом принести поднос обратно, - объявила Луиза, улыбнувшись, и стало видно, что она еще совсем молодая женщина и к тому же очень красивая.
- Луиза, садитесь рядом со мной, - предложила Катя, указав на соседнее кресло, стоящее около столика.- Сколько вам лет?
- Мне тридцать два года, миледи, а почему вы спрашиваете?- удивилась Луиза.
- Вы совсем молодая женщина, у нас в России у женщин два пути: выйти замуж или уйти в монастырь, но здесь в Англии женщины более свободны, они могут быть директрисами школ, владелицами магазинов и ресторанов, а вы, что хотите делать дальше?
- Миледи, - на глаза Луизы навернулись слезы, - я в неоплатном долгу перед вами за мою жизнь и за мою Генриетту. Я хотела бы служить вам всегда, вырастить вашего малыша, когда он родится. Я могу делать все, что угодно.
- Луиза, я говорю не о том, - разъяснила Катя,- вы мне ничего не должны, я сама приняла решение помочь Генриетте и получаю большое удовольствие, видя, как она развивается. Я говорю о вас, вы молодая красивая женщина, здесь в Англии у вас есть возможность заниматься каким-то делом. Что бы вы хотели делать?
- Миледи, говоря по правде, когда я работала на Бонд-стрит, я часто думала, что платья можно сделать гораздо проще, но изысканней, они обойдутся магазину дешевле, а выглядеть будут красивее и продать их можно будет дороже. Вот ваше платье, посмотрите, если под грудью повязать не просто пояс, а вышитую шелком ленту, контрастную к бархату, и такую же вышивку пустить у горла, то это платье заиграет. В трущобах много эмигранток, которые хорошо рисуют и вышивают, но сейчас они за гроши трудятся на Бонд-стрит, а спят на матрасах в том доме, где вы нашли меня. Я могла бы их собрать и шить платья по своим рисункам.
- Отличная идея, мне нравится, - похвалила Катя, - я готова помогать вам. Как только ваши глаза восстановятся, и вы сможете сами нарисовать узор этого пояса, мы вернемся к этому разговору.
Глаза Луизы расширились и наполнились слезами, она опустилась пред Катей на колени и поцеловала подол ее платья.
- Миледи, вы святая, - заплакала она.
- Нет, Луиза, я не хочу быть святой, я хочу быть земной женщиной. И еще я хочу, чтобы у вас сложилась жизнь достойная вас, вы слишком много страдали, пора положить этому конец.
Прервав разговор двух женщин, в комнату вошел дворецкий, неся на подносе письмо.
- Миледи, от мистера Буля принесли конверт для вас, - доложил он, кладя письмо перед хозяйкой. Посмотрев на залившееся румянцем лицо княгини, Луиза тактично вышла, забрав посуду.
Катя осталась одна. Как и два месяца назад она держала трясущимися руками заклеенный конверт, гадая, что принесло ей письмо, потом, собрав все свое мужество, вскрыла его и начала читать. Это было письмо, написанное Алексеем в Вильно накануне войны. Оно добиралось до нее три месяца.
Молодая женщина плакала от счастья. Нежные слова Алексея, обращенные к ней и их будущему ребенку, согрели ей сердце. Как хотела бы она очутиться сейчас в его теплых объятиях, ощутить твердые губы на своих губах, услышать любимый голос, произносящий слова, написанные в письме.
- Господи, сохрани его для меня и нашего сына, - начала молиться Катя, - не дай после стольких несчастий нам вновь разлучиться. Пусть у моего сына будет отец, а у меня - муж.
Молодая женщина встала и пошла в свой кабинет. Она положила письмо к самым ценным своим документам. Сердце ее пело от счастья, хотя Катя и не знала, что в тот момент, когда она окончила свою молитву, в затерянной в лесу избушке егеря в Грабцево ее муж пришел в себя.
- Господи сохрани его для меня и нашего сына, - нежный голос просил, а прекрасные заплаканные глаза смотрели на него из темноты. Это Катя, его любимая, молилась за него в той маленькой деревенской церкви, где он первый раз увидел ее, и где потом они венчались.
- Не дай после стольких несчастий нам вновь разлучиться. Пусть у моего сына будет отец, а у меня - муж,- нежный голос звал, просил, напоминал, что он защитник, и его молодой жене нужен муж, а его ребенку нужен отец. Алексею было хорошо и спокойно в мягкой тьме, где не было больше войны, горечи поражений и потерь, но его звала тоненькая девочка, затерянная одна в холодном мире без родных и помощи. Нежная, ранимая она была одна перед опасностями и происками врагов, ей скоро рожать и его сын придет в этот мир. Кто защитит их? Он должен позаботиться о своих любимых, он должен вернуться. Алексей пошел к свету, где его ждала Катя. Он открыл глаза и застонал. Голову пронзила адская боль, он попытался встать и не смог, попробовал пошевелить ногами, а потом руками, и снова не смог, попробовал заговорить - язык его не слушался. Ужас накрыл его с головой, он был жив и парализован. Он завыл, страшное ни на что не похожее мычание вырвалось из его груди. Услышав себя, князь обрадовался хоть этому: он мог видеть и слышать.
Дверь избушки отворилась, и Алексей услышал шаги, приближающиеся к нему. Перед его глазами возник Сашка. Князь снова замычал.
- Господи, барин, слава Богу, - обрадовался верный слуга, - вы пришли в себя.
Алексей мычал, пытаясь говорить, но ничего не получалось.
- Что, говорить не можете? - понял Сашка. - Доктор сказал, что если вы придете в себя, то может быть что угодно, могут ноги отказать, могут руки, а может пропасть речь или память. У вас контузия очень сильная, головой ударились, а потом вас Воин убитый придавил. Но доктор сказал, что главное в сознание прийти, потом все вернется.