В милицию на меня жаловаться ходил: «Что это он с собакой каждый вечер под кустики ходит?»
Ему говорят: «Ну и что?» – «А то, что под этими кустиками в день получки трудящиеся люди отдыхают».
И я почему-то должен его любить.
Почему? А потому, что я должен любить людей.
Может, я и начальника своего должен любить? Урод. Шнобель такой, что голову от ветра разворачивает. А туда же!
– Эта женщина не в моем вкусе.
Был помоложе, так все были в его вкусе. Ни одной не пропускал. Косил все, что движется и колышется. Даже моей жене говорил: «Да брось ты его!»
Она говорит: «Как же я его брошу?
Он говорит: «Часа на три брось, потом вернешься».
Мыслитель. Нет, он, конечно, соображает, но так туго, что слышно, как вращаются со скрежетом в его голове ржавые шестеренки. А он еще утверждает, что окончил институт. Наверное, это какой-то особый институт: для выпускников спецшкол для дефективных детей с английским уклоном.
Но вы бы видели это лицо в момент распределения премии.
Лицо людоеда, который на голодный желудок встретил в джунглях любимую тещу с бутылкой соуса «Кальве».
Теперь, мои товарищи по работе, которых я тоже почему-то должен любить.
Марья Степановна, молодка, тридцати с гаком лет. А в «гаке» еще двадцать. Полдня она красится. Хороша после этого, как некрашеный танк. Вторые полдня говорит по телефону.
– Ах, Де Ниро, мой кумир! Ах, Челентано, мой кумир!
Пуговкин твой кумир, вместе с Крачковской.
Да, она же еще когда обедает, чавкает так, что даже шеф однажды не выдержал, сказал: «Вы чавкаете, как устрица».
Она в ответ: «А устрицы, между прочим, не чавкают».
Но тут уж наш шеф нашелся: «Вот видите, даже устрицы не чавкают, а вы чавкаете».
«Я, – говорит она, – все время сижу на диете Клаудии Шиффер, колготки надеваю от Ким Бессинджер, платье ношу, как Николь Кидман».
А выглядит все равно как Масяня, и голос такой же противный.
Я должен любить людей. Я должен? Я должен. Кому я должен? Всем прощаю.
Вот как можно полюбить моего закадычного дружка Витальку Орлова, который приходит ко мне раз в месяц, напивается у меня в стельку, в первом часу ночи еле встает со стула и говорит нам с женой:
– Все, ребята, пока, идите домой, а то мне завтра рано вставать.
А когда мы, наконец, надеваем на него пальто, он идет в ванную комнату, наливает в ванну теплой воды, снимает ботинки и ложится в ванну, в пальто.
А Резникова как можно полюбить? Занял у меня сто долларов, обещал через месяц отдать, и я жду обещанного уже три года.
А когда я его спрашиваю: «Когда отдашь деньги?» – он говорит: «Откуда я знаю, я что, пророк, что ли?»
Да, я должен любить людей.
А Галька Зеленцова? Наша секс-бомба. Вот уже сколько лет ищет свое очередное бомбоубежище. Красотка. Пришла недавно: юбка с разрезом до плеча, блузка в косую линейку, будто крашеным забором по спине огрели. На голове прическа типа «барсучья нора». Говорят, очень нравится холостым барсукам. И главное, спрашивает:
– Ну, как я вам в таком виде?
Я ей говорю: «В таком виде вам лучше всего в безлунную ночь от людей прятаться под одеялом».
А она в ответ: «Вы оттого злитесь, что я на вас внимания не обращаю, петух вы общипанный».
Почему петух? Уж скорее орел общипанный.
Спросил ее как-то: «Кто вам больше нравится, Меньшиков или Михалков?»
Она говорит: «Больше всего мне нравится мой муж».
А может, я действительно об искусстве поговорить хотел? Муж ей нравится. А каждый день новый ухажер встречает.
Я говорю: «А что же вы со мной-то не встречаетесь?»
Она говорит: «Чтобы с вами встречаться, это надо вообще веру в человечество потерять».
Я говорю: «А – за деньги?»
Она говорит: «Да? И сколько же вы мне заплатить хотите?»
Я говорю: «Мне на вас даже долларов двадцать не жалко».
Она говорит: «На двадцать долларов купите себе мыла и веревку».
«Ну да, – говорю, – чтобы помыться и в горы, где вас нет».
В общем, поговорили.
Вот и полюби их. День рождения скоро, просто не знаю, кого звать. Начальника не позовешь – обидится, отпуск летом не даст. Так и скажет:
– Поскольку ты не любишь теплую водку и потных женщин, в отпуск пойдешь в декабре.
Он, конечно, сундук конченый, помощи никакой, да хоть не вредит, и то спасибо.
Марью Степановну не позвать тоже неудобно. Когда болел, приходила, печенье приносила. Хорошее печенье, крепкое. До сих пор под ножки стола подкладываю. Пусть сидит, не обеднеем.
Резникова не позвать, подумает, из-за стольника. Тоже его пожалеть надо. Влип он с садовым участком. Теперь, чтобы долги отдать, способ придумал. Берет у всех 1000 долларов на месяц. И ровно через месяц приносит 900. Все рады, что хоть 900 вернул, о стольнике и не вспоминают.
Я ему давно уже говорил: «Брось ты свой участок осушать!»
У него там – сплошное болото. Лучше на этом болоте клюкву посадить и продавать ее на рынке. Глядишь, и коттедж на Рублевке купишь, лет через пятьдесят.
Витальку Орлова как не позвать? Он ведь почему пьет? Потому что каждый день свое лицо после вчерашнего в зеркале видит. А если его лицо с утра увидеть, то запросто спиться можно.
А Гальку Зеленцову как не позвать? Хоть одна красотка будет за столом. Тем более я на нее точно виды имел, но и она меня, как говорится, имела в виду.
Они с женой моей подруги. «Как же, – говорит, – я ей потом в глаза буду смотреть?»
А чего тебе в глаза ее после этого смотреть? Тебе что, больше смотреть некуда будет? Да ладно, пусть живет, причем с кем хочет.
А вот соседа точно не позову. Хотя и его понять можно. Песик мой его из кустов поднял и гнал до тех пор, пока на дерево не загнал. Пожарные его, бедного, под утро снимали. Вот тебе и спартакиада без гинекологов.
Что касается жены, то ее на день рождения и звать не надо. Сама придет. Это же ей готовить придется. И за гостями убирать тоже ей. И нас с Орловым из ванны вынимать. И не такая она, между прочим, некрасивая. Это она с утра только такая плохонькая, а ближе к ночи она все лучше и лучше становится. А в темноте так вообще глаз не оторвешь.
Вот так полежишь, отдохнешь, пригреешься, и вроде не самые плохие люди вокруг. И полюбить их вроде можно.
Вот утром опять и повторяешь: «Я должен любить людей». А к вечеру опять думаешь: «Так людей же, а не этих уродов!»
Засыпаю и твержу про себя: «Я должен, я должен, я должен любить людей!»
Вплоть до отделения
– Ты слыхал, Вась, деревня Семеновка отделилась?
– Куда это она отделилась? В другую, что ли, область передали?
– Да нет, вовсе отделилась, начисто. Мужики вчерась в магазине говорили, Семеновка, дескать, отделилась – и все.
– Может, спьяну?
– Почему? Это тебе не Первое мая, не Седьмое ноября, когда вся деревня спьяну, это же обычный день, что ж спьяну-то?
– Да мужики, говорю, спьяну сбрехнули, а ты уши-то и развесил.
– Ну мужики-то, ясное дело, спьяну. Но я-то сходил, проверил. Точно отделилась.
– Ну дела! Ну а чего ж у них это, отделилось-то? Это чего?
– А то. Шмагбаумы с двух сторон поставили, и таперича, значица, ездить через них не моги.
– Ну а как же, ежели тудыть к родичам надо?
– Все накрылось. Одним местом. Хочешь туда попасть – выписывай в сельсовете заграничный паспорт. А может, в городе Москве выписывай.
– Ну а чего ж далее-то, чего же они, отделимшись, делать-то будут?
– Жить будут.
– И с кем же они, отделимшись, жить будут?
– Ну, у кого с кем есть, с тем и будут.
– Ну и в чем же теперь разница-то?
– Ну в чем… Они таперича сами по себе, а мы, значит, сами.
– Ну а в чем они сами?
– Ну язык у них, значит, свой.
– Свой. А раньше у них какой, чужой, что ли, был?
– Ну, раньше обчий был с нами, а таперича свой государственный. Ты, я вижу, темный, как валенок. В Прибалтике свой язык, значить, прибалтийский. А у них, значит, свой.
– Семеновский, что ли?
– Ну да.
– Ну а какой он, семеновский? У них же, как и у нас, – через слово мат. Так они чего оставлять-то будут, нормальные или матерные?
– Ну уж не знаю. Знаю только, что у них таперича свой государственный семеновский язык. И герб у них таперича ихний деревенский.
– И герб у них таперича есть? И что же они на этом гербе – свинью нарисуют или кучу навоза?
– Это почему ж такое безобразие?
– А что у них еще-то есть? Свиньи да навоз, и боле ничего.
– Ну не скажи. Они две оглобли могут нарисовать. Быка с коровой.
– Быка? Да у них отродясь быка не было. Они за быком-то к нам всегда прибегали.
– Все, теперь не прибегут. Теперь за быка валюту надо платить.
– Как у ишшо валюту?
– Как у… Так у! У них же таперича и деньги свои – «валюта» называется. У нас рубли, а у них – валюта.
– Ну и как это – у нас рубли, а у них валюта?
– Ну как, значица, сто наших рублей на сто ихней валюты. Понял?
– А… тады конечно. Это че же, керенки, что ли, или, может, доллары и тугрики?
– Да не тугрики, а валюта, понял? Валюта обеспечивается золотом.
– А у них чем обеспечивается? Навозом, что ли?.. А ежели, допустим, к ним корова из-за бугра перейдет?
– Не перейдет. Они плетнем все огородили и пограничников ночных с берданками выставили.
– Ну а хлеб им откуда возить будут?
– Ниоткуда. Сами сеять будут, сами печь, сами самогонку гнать. Значит, у них на самогонку будет государственная монополия.
– А что же, партия-то у них одна будет ай две?
– Ну уж не знаю, думаю, что две-то они навряд ли прокормят.
– А сельсовет-то у них останется?
– А хрен их знает. Может, у них какой рейхстаг с президентом, а может, вождь какой, как в Африке. Их теперь не разберешь. Одно дело – по-своему, и все.
– Ну а где же они трактора возьмут, комбайны, это ж им не под силу?
– Ну, это они, значица, на валюту покупать будут.