– Щас, – говорю, – только штаны надену.
Пошел, положил в свой почтовый ящик три рубля. Ночью тот опять звонит:
– Ты свою жену видеть хочешь?
Я говорю:
– Конечно, конечно… нет.
Он даже дар речи потерял. Потом в себя пришел, говорит:
– Ну, тогда ты ее сейчас услышишь.
И тут же Люська трубку взяла:
– Ты, козел, собираешься меня выкупать?
– Ну да, – говорю, – подпрыгни сначала.
Она говорит:
– Домой вернусь – убью!
Я говорю:
– Ты попробуй сначала вернись.
И слышу крики, удары, вопль какой-то:
– Ой, мамочка, больно!
Но вопль не женский, а мужской. Ну, думаю, началось. Трубку положил.
На другой день снова звонок:
– Сейчас с тобой пахан говорить будет.
А по мне, хоть президент.
Пахан трубку взял, говорит:
– Ты свою жену собираешься выкупать?
Я говорю:
– Ты посмотри на нее внимательно. Ты бы такую стал выкупать?
Он даже в трубку плюнул.
На другой день снова звонит:
– Забирай жену!
Я говорю:
– За сколько?
Он говорит:
– Тысяч за пятнадцать.
Я говорю:
– Нет, только за двадцать.
Он говорит:
– За двадцать мы лучше тебя самого пришьем.
Я говорю:
– Тогда Люська у вас навсегда останется.
А там слышу опять удары, звон разбитой посуды. Трубку положил.
На следующий день этот пахан опять звонит:
– Как человека прошу, забери жену.
Я говорю:
– Да что вы с ней цацкаетесь, выгоните, и все.
– Пробовали, упирается, прижилась, бьет нас, стерва.
– А споить не пробовали?
– Пробовали, все вокруг вдупель, у нее – ни в одном глазу, – и заплакал. – А ведь она как напьется, петь начинает, вот где пытка-то, – и зарыдал. Потом успокоился, говорит: – Может, в милицию заявить?
Я говорю:
– Ну вы, братаны, даете – в милицию. Что ж вы в милиции скажете, что вы человека украли? Это же срок.
Он говорит:
– Лучше век свободы не видать, чем твою жену хоть один день.
Видно, не послушались меня, потому что на другой день все менты ко мне пришли.
– Иди, – говорят, – освободи пацанов, она их в заложники взяла.
Поехали на эту малину, дверь выбили, ворвались. Я такого не ожидал. Один бандит стоит – посуду моет, второй сидит – картошку чистит, третий лежит – пятки Люськины чешет.
Увидели меня, на колени упали:
– Братан, не дай погибнуть, спасай.
Я, конечно, для порядка покочевряжился немного, десять штук с них срубил. Пять себе, пять ментам. Люська орать начала, за пять штук хотела всех ментов за Можай загнать. Но потом успокоилась. Я ведь средство против нее знаю, у нее за ухом такая точка эрогенная есть, если я ее туда поцелую, она как шелковая становится. Так вот, пять ментов с собакой ее держали, пока я до этой точки дотянуться смог.
Подражая Аверченко
Пройдут годы, десять, двадцать лет, подойдет ко мне мой внук, рыженький мальчуган, с моей книжкой, изданной в 1990 году, и скажет:
– Дедушка, я вот твою книжку прочитал и ничего не понял.
– Что ж тебе там непонятно? – спрошу я, поглаживая по головке конопатенького внука.
– А все непонятно, – ответит он мне. – Вот и заглавие этой книжки непонятно. Написано «Учащийся кулинарного и др.». Кто этот учащийся? Его что, все знали?
– Еще как знали, – скажу я, – был у нашего знаменитого артиста Хазановатакойперсонаж, которыйпоявилсяв 1974 году. А я для него писал монологи. Очень были смешные истории.
– Про что?
– Ну, была, например, история, как он, этот учащийся, ходил в военкомат.
– Военкомат – это что?
– Это военный комиссариат.
– А это что?
«Да, – подумаю я, – это ж теперь и не объяснишь, что это».
– Ну, были, – скажу, – такие пункты, где людей раздевали и смотрели, годятся они в армию или нет.
– Ой, дедушка, – скажет внук, – это же было еще в прошлом веке.
«И точно, – подумаю я, – в прошлом». Для него, для моего внука, вся моя жизнь – это прошлый век.
– А вот, дедушка, продолжит внук, – у тебя еще рассказ, называется «Очередь». Что это – очередь?
– О-о-о, – встрепенусь я, – очередь – это замечательная примета прошлого века. Без очереди жизнь наша была бы просто невозможна. Это значит, люди стояли за чем-нибудь, стояли один за другим и смотрели в затылок друг другу.
– А зачем они смотрели в затылок? Они там что-нибудь интересное видели?
– Да как тебе сказать… Что они там видели… Кепки, шляпы, лысины, у некоторых женщин начес был, или «бабета», или даже «хала».
– Хала – это же хлеб, – удивится внук.
Пойму я, что не смогу толком объяснить, и только скажу:
– Вот так, с хлебом, и ходили, и стояли. Иногда даже номерки на руках писали: I, ю, 120, чтобы не перепутать, кто за кем.
– Номерки писали? – удивится внук. – А что же вы в этой очереди, без компьютеров стояли?
– Да, вот так получается, что без компьютеров обходились. Даже, бывало, в ГУМ с ночи очередь стояла, и все равно без компьютеров.
– Ну а за чем же стояли?
– А за всем, что выбросят, за тем и стояли. Бывало, сыр выбросят или сапоги, а то, к примеру, колбасу, а уж если сосиски выбрасывали, до драки дело доходило.
– Странный ты какой-то, дед. Пишешь какие-то глупости. Одни стоят в затылок смотрят, другие чего-то выбрасывают, а третьи дерутся. Непонятные вы какие-то были. А вот у тебя в одном рассказе написано: «коммунист, а еще проворовался». Кто такой этот коммунист?
– Ну, это уж совсем просто. Коммунист – это член партии.
– Член? – удивится внучек. – Член – это же рука или нога, в общем, конечность.
– Это, милый мой, и была такая конечность, которая являлась одновременно умом, честью и совестью нашей эпохи, одним словом – партия.
– И что это такое – партия?
– Э-э-э… – скажу я, – партия, брат, это был наш рулевой. Как говорил поэт, «партия и Ленин – близнецы-братья, вот что такое партия».
– Нет, – скажет внучек, – ничего я не понимаю, какая-то партия, она же рулевой, и она же была братом какого-то Ленина. И почему вдруг этот коммунист проворовался?
– Ну, бывало такое, проворуется – и придется ему класть партбилет на стол.
– Это что же, так страшно?
– Это, внучек, для коммуниста было просто как конец света, партбилет на стол положить.
– А если не на стол, а на подоконник?
– Ну, это так говорилось – «на стол», а на самом деле это означало вылететь из партии.
– А они, значит, еще и летали, эти коммунисты?
– Еще как летали, как вылетит, так уж и отовсюду, и с работы тоже.
– Нет, ничего не понятно. Или вот еще: «вперед, к победе коммунизма». Что это?
– Ну как тебе объяснить, это такое светлое будущее, как горизонт: чем ты к нему ближе, тем оно от тебя дальше.
– И вы все к нему шли вперед, да?
– Шли, топали под руководством Политбюро. Это такие люди были, которых выбирали, чтобы они нас вели.
– Они были самые умные, да? Умнее академиков?
«Эх, – подумал я, – видел бы ты лица этих академиков», а вслух сказал:
– Ну вроде бы, а во главе этого Политбюро стоял генсек. Это вроде самый заслуженный. Одно время Брежнев был.
– Он был самый хороший, да? У него никаких недостатков не было?
– Да, пожалуй, был один недостаток: в последние годы не узнавал никого, а так вроде ничего мужик был.
– А еще кто был?
– Да много их было. А на Горбачеве все это и закончилось. Ну, сказка эта, с коммунизмом. А Горбачев и был самый главный сказочник.
– Он вам сказки рассказывал?
– Да, знаешь, бывало, усадит всю страну у телевизоров и давай часов по пять подряд и про курочку Рябу с золотыми яйцами, и про колобка из теста будущего урожая, в общем, такая сказка про перестройку. Про то, как нам будет хорошо, если не будет плохо, – задумался я, вспоминая то бурное время.
– А потом, деда, не спи, потом-то что было?
– А потом такая чехарда началась! Страна наша развалилась, и стали мы вместо коммунизма строить капитализм, но тем же способом.
– Ну и что, построили?
– Построить не построили, но всему миру показали, как строить надо. – Тут я совсем отключился и стал вспоминать прошлые годы. Жизнь свою. Ведь целая жизнь пролетела. Закрыл я глаза и вспомнил парткомы, райкомы, репертко-мы, собрания, демонстрации, забастовки. И институт свой авиационный вспомнил, и любовь вспомнил, вся жизнь моя передо мной пролетела. Жизнь моя единственная и неповторимая, счастливая и несчастная.
– Уснул, – сказал внук и отошел от меня.
Не понять ему наших книг, не понять нашей жизни, как никто ее в мире не понимает, а он-то и тем более, потому что у него она совсем-совсем другая.
Японский городовой
Мы при царизме жили не очень хорошо, при социализме жили очень нехорошо, а при капитализме так живем, что хуже некуда.
Собрал тогда Ельцин самых важных людей и сказал:
– Такши, понимаешь, наши предки не глупее были. Значит, понимаешь, надо на трон варягов звать. Рурика, понимаешь, какого-нибудь.
Чубайс сказал:
– Надо немца звать, вон у них порядок какой, тем более наш народ тоже пиво с сосисками любит.
Селезнев сказал:
– Неудобно как-то, мы их победили, а они нас теперь учить будут.
Ельцин добавил:
– Дер фатер унд ди муттер поехали на хутор, понимаешь.
Все, конечно, засмеялись.
Кто-то сказал:
– А может, француза позвать, они вина пьют не меньше нас, а живут хорошо.
Строев ответил:
– Ну и будем всю жизнь это вино лягушками закусывать.
Чубайс сказал:
– Лучше лягушки, чем ничего.
– Такши, – сказал Ельцин, – может, позвать моего друга Билла?
– Ага, – сказал Жириновский, – он нам всех девок перепортит, это однозначно. Лучше уж моего друга Саддама, тогда в мире останется только одна сверхдержава.
– Россия? – наивно спросил Ельцин.
– Ирак, – сказал Жириновский.
– На фига нам это надо, – сказала Ирина Хакамада, – давайте лучше японца позовем, они наши ближайшие соседи и мои близкие родственники.