Один мужик вот так добрался до дома. Идет по квартире, за стенку держится, а тут сынок навстречу.
«Пап, – говорит, – почини велосипед».
Папа остановился, узнал сына, узнал все-таки, и говорит:
– Вот так сейчас все брошу и буду чинить велосипед.
Серьезный человек никогда важное дело из-за пустяков не бросит.
Нет, в целом у нас народ хороший, добрый, вежливый народ.
В автобусе как-то ехали. Все такие приличные, вежливые. Женщина одна чихнула, парнишка рядом стоял. «Будьте здоровы», – говорит.
Она: «Спасибо».
Он: «Пожалуйста».
Она говорит: «Не выпендривайся».
Он говорит: «Да пошла ты!»
И она пошла, хотя ей дальше ехать надо было. И опять тишина. Все так вежливо: «будьте любезны», «не сочтите за труд».
И вдруг на ровном месте. Одна тетка мужика вежливо так спросила: «Простите, вы на следующей сходите?»
Он ей: «Сходят с ума, а из автобуса выходят».
Тетка говорит: «Значит, я правильно спросила, вы-то уж точно не с автобуса сходите, а с ума».
Он ей: «Да ты на себя-то посмотри, курица общипанная!»
«А ты-то на себя в зеркало смотрел? Не лицо, а квазиморда, поносник несчастный».
Он ей: «Это я поносник? Да я без слабительного в туалет не хожу!»
Она ему: «Знаешь, ты кто? Недоношенный».
Он: «Кто?»
Она: «Жертва аборта».
Он говорит: «Да меня вообще в пробирке делали».
Она кричит: «Значит, пробирка немытая была!»
Тут народ окружающий подключился:
– Ты чего, козел, к женщине пристал?
– А ты чего зенки вылупил, по тыкве захотел?
– Да ты сам сейчас по кумполу схватишь. Ты на кого клювом щелкаешь? Закрой поддувало и не сифонь.
Мужик говорит: «Вы чего? Вас чего сегодня без намордника выпустили?»
Такой шум поднялся, крик. И вдруг один стриженый как заорет:
– Вы че, блин, оборзели все?! Вы чего по делу базар гоните?! Накого, козлы, батон крошите?! Комутюбик пасты давите?! Да я вас всех сейчас урою!
Все затихли.
Одна бабулька только в тишине сказала: «Во излагает, как по писаному».
Стриженый встал, пошел к выходу, повернулся, сказал:
– Извините, нервы расшатались, – и вышел из автобуса.
Я же говорю, интеллигентный у нас народ. Тихий, приветливый, незлобивый. Ну, иногда разгромит что-нибудь, революцию устроит, барскую усадьбу спалит, а так пальцем никого не тронет, мухи не обидит.
Балет
Мне повезло. Я достал билет на балет «Ромео и Джульетта» в Большой. Прихожу, сажусь в восьмом ряду возле прохода. Окружение театральное. Правда, рядом со мной мужчина совсем небалетных габаритов. За ним англичанин, который все время извинялся. «Эскьюз ми», – говорил, особенно когда интеллигентно отдавил мне обе ноги.
Оркестр инструменты настраивает. Сосед справа поворачивается ко мне и говорит:
– Шибко орут.
Я говорю:
– Ничего, сейчас настроятся и перестанут.
Моего соседа ответ, по-видимому, не удовлетворил, потому что он повернулся к англичанину и повторил:
– Я говорю, шибко орут.
Англичанин сказал:
– Эскьюз ми, я плохо говорить по-русски.
Сосед сказал:
– Ты, по-моему, и по-английски-то не очень, – и переспросил англичанина: – Шпрехен зи дойч?
В это время зазвучала увертюра, подняли занавес, стала видна площадь Вероны, замки, дворцы. Сосед поглядел на сцену, потом повернулся ко мне и спросил:
– А где же озеро?
– Какое озеро?
– Лебединое.
Я говорю:
– Какое же здесь озеро, если это – «Ромео и Джульетта»?
– Ни фига себе, – сказал сосед, – за такие бабки, и без озера.
А на сцене в это время уже разворачивалась драка между Монтекки и Капулетти.
– Во дают! – оживился сосед. – Слышь, это чего, разборка?
– Это так по музыке написано, – ответил я.
– Да я вижу, – сказал сосед, – если б музыка не мешала, они бы вообще его давно замочили.
Я сказал:
– Давайте смотреть.
– Смотреть так смотреть, – сказал сосед, потом повернулся к англичанину и ни с того ни с сего сказал: – Эвритайм, после еды во рту нарушается кислотно-щелочной баланс.
– Ес, ес, – сказал англичанин, – эвритайм.
– Тупой, тупой, – сказал сосед, – а тоже туда же.
Раздались аплодисменты. Мужчина, сидевший впереди нас, так громко крикнул «браво», что я вздрогнул.
– Слышь, ты, – сказал сосед, тронув за плечо впереди сидящего, – еще раз так гаркнешь – не узнаешь, чем здесь дело кончится.
– Что вы имеете в виду? – возмутился впереди сидящий.
Сосед вынул ножик и сказал:
– Не знаю, что ты имеешь в виду, а я что имею, то и введу.
– Понял, – сказал впереди сидящий и больше «браво» не кричал.
Занавес опустился, я пошел в буфет. Сосед догнал меня и сказал:
– Слышь, мужик, ты, я вижу, человек грамотный, объясни, чего они только ногами дрыгают, а петь когда начнут?
Я сказал:
– Это балет, все чувства выражают только движениями.
– Не скажи, ответил он, – у меня один дружбан балет смотрел в казино. Заплатил, и балерина спела.
Второе действие мой сосед начал смотреть во всеоружии знаний. Он прочитал две страницы либретто и знал буквально все. Показывая на пожилую кормилицу, он громко сказал:
– Это – Джульетта!
Я тихо прошептал ему:
– Джульетте тринадцать лет.
Сосед подумал и сказал:
– Статья 119 пункт два, от трех до восьми.
Потом он повернулся ко мне и сказал:
– Слушай, ты, смотрю, все здесь знаешь, скажи мне, этот Ромео действительно такой могучий мужик или ему в колготки чего подкладывают?
Я не успел ответить на этот потрясающий вопрос, как начался антракт, я пошел в буфет.
В буфете сосед нашел меня, держа в руках бутылку коньяка и два стакана.
– Давай, – сказал он мне, – тяпнем за здоровье Ромки с Джулей, за автора давай тяпнем, как его, кстати?
– Прокофьев, – ответил я.
Он сказал:
– Ну что ж, про кофе, так про кофе. Кофе «Якобс-аромат» – лучшее начало дня. – После чего он опрокинул стакан в рот.
Мы пошли в зал, стали усаживаться. Сосед дыхнул на англичанина. Англичанин сказал:
– Эскьюз ми, – и помахал рукой, дескать, амбрэ.
Сосед сказал:
– Я ж тебе говорил, кислотно-щелочной баланс нарушается, блин.
– Блин, блин, – радостно согласился англичанин, – блин, икра, водка, – вспомнил он все, что знал по-русски.
– Соображать начал, – сказал сосед и добавил: – Эскьюз ми.
Англичанин тут же ответил:
– Эвритайм, блин.
В это время Ромео на глазах у всех вынул яд. По лицу соседа я понял, что он попытается предотвратить неизбежное, но не успел я ничего сказать, как мой сосед встал и заорал на весь зал:
– Не пей, козленочком станешь!
Зал замер, а потом разразился хохотом. У Ромео затряслись руки, и он едва не пронес яд мимо рта. Джульетта стала делать фуэте, наполовину сделала, упала и досрочно закололась.
– Жалко девку, – сказал сосед, – с ней бы еще жить да жить.
Подошла сотрудница театра и сказала:
– Покиньте зал, иначе я вызову милицию!
– Ага, – сказал сосед, – они там людей мочат, а милицию ко мне.
Монтекки и Капулетти пожали друг другу руки, навстречу нам по проходу двигалась охрана. Мы с соседом кинулись к выходу. На улице я спросил его:
– А зачем вы вообще пошли в Большой театр?
– Да от братвы прятался, ведь они меня где хочешь найдут, но только не в театре.
Отстаньте
Она и ходит как-то не так. Походка у нее какая-то утиная. Но мне же с ней не в балете танец маленьких индюков исполнять. А так, по комнате, пусть себе переваливается.
Забыть не могу, как только познакомился с ней, как только глянул на нее, в голову почему-то все время лезли детские стихи: «Приходи к нам, тетя Лошадь».
Да, кому-то она могла показаться не очень красивой. Нет, она, конечно, не Синди Кроуфорд и даже не Нонна Мордюкова. Скорее уж Василий Иванович Шандыбин, только поменьше. Он поменьше.
А кто-то мог подумать, что она недостаточно образованна. Да, она по сей день считает, что столица Украины – Львов. Но это проблема не ее, а Украины.
Я ничего этого не замечал. Я был очарован ее обаянием. Я как увидел ее впервые, сразу понял, что это – любовь до гроба, то есть года на два. Больше вряд ли удастся. Никогда не забуду ту ночь, после свадьбы. Она так сжала меня в своих объятиях, что я понял – эта первая брачная ночь будет моей последней. Дальше не помню ничего. Помню только, уже под утро она призналась, что до меня у нее уже был один. Муж.
– Что с ним? – только и спросил я. – Где он сейчас? На каком кладбище?
Молчание было мне ответом. Она вообще редко говорила. Практически раз в день. Но с утра до вечера.
А как она готовила! Боже мой! Вершина ее кулинарного искусства – пельмени, если я их предварительно куплю в магазине, вскипячу воду, посолю и из пачки в кастрюлю высыплю.
Вот почему у меня рост – метр шестьдесят восемь в кепке и на роликовых коньках. Врачи говорят, оттого что я на ней в 18 лет женился.
– Если бы, – говорят, – хотя бы до двадцати подождал на ее харчи переходить, успел бы подрасти.
Она ведь еду обычно не солит, чтобы не пересаливать, потому что я ем и плачу, а слезы и так соленые.
К нам как-то в гости один мой друг пришел, штангист и йог одновременно. Гвозди мог есть, ядом запивать. Все переваривал. Она его своим фирменным перцем маринованным угостила. Он всего одну луковицу съел. Долго потом головой мотал, будто обухом его огрели. И потом только спросил: «А совсем без внутренностей человек сколько может прожить?»
Меня как-то по ошибке в милицию забрали, с каким-то рецидивистом спутали. Так я те три дня тюремной баландой питался. До сих пор как самые сытные в своей жизни вспоминаю.
И прическа у нее какая-то странная: то ли воронье гнездо, то ли барсучья нора. Но очень нравится холостым барсукам и незамужним воронам. Они все время туда пытались яйца откладывать.