– Ты же от них оторвался, зачем ты остановился?
Я бежал по прямой, а они стаей обходили меня сбоку, но я бежал быстрее, и вдруг, шагов за десять от своей калитки, остановился. Зачем? Почему?
Потому что я хотел понять «за что?». Я никого не трогал, не бил, я только словесно вступился за того парня.
Его не тронули. А меня окружили и избили. Били и руками, и ногами. Хорошо, что не упал.
Потом кто-то спугнул стаю, и я ушел за калитку. Я не мог прийти в себя. Было жуткое возбуждение. Когда уже все разошлись, я вышел на улицу. Там стояли двое. Один раздраженно сказал мне:
– Чего ты все спрашивал, за что. За то, что ты слабее. Понял?
Так вот через двадцать лет я опять спрашивал: «За что она меня?» – глупый вопрос. Позорный.
Как сказал один мой друг, женщина – хищник, кошка. И если мышь лежит перед ней неподвижная, то кошке уже неинтересно с ней играть. Какие же они, кошки, красивые, нежные, какая у них, у кошек, грация, как они прекрасно движутся, легкие, ласковые, если ты человек, а если ты мышь, то нет хищника страшнее кошки.
Она стояла у служебного лифта в театре, а мы шли с завлитом. Я ее увидел не сразу. Почувствовал, что кто-то на меня смотрит. Я много лет дружил с этим театром, и она меня, конечно же, знала.
И, естественно, я с ней заново жил. Так она на меня смотрела, что не заговорить было невозможно.
Она такая мягкая, нежная с огромными зелеными глазами. Волосы шелковые, цвета спелой пшеницы. Никогда не видел спелой пшеницы, но, думаю, именно так она и выглядит. Не слишком длинные волосы прикрывают высокую шею. Она иногда встряхивает волосы, и они как ширмой закрывают сбоку ее лицо. Она моего роста и довольно плотная, но в меру. Ноги, как вы понимаете, стройные, слегка полнее, чем у манекенщиц. В тот день она была в сапогах-ботфортах, лосинах и черной полупрозрачной кофте. Мода тогда такая была.
Кого она ждала у лифта? Кого бы она ни ждала, дождалась она меня. Дьявол подставил мне ее у лифта. Но я тогда на эту приманку не клюнул. Вернее, клюнул, но не заглотнул. Поговорили пару минут, пока ехали в лифте. По-моему, завлит даже обиделась, что я уделяю внимание другой женщине.
Мы еще немного прошли по коридору, и она успела сообщить, что знает меня и ей нравится то, что я делаю.
Она успела сказать, что работает здесь в театре актрисой, а на телевидении и в кино подрабатывает.
Еще она успела как бы нехотя, а может, и действительно нехотя дать мне номер своего телефона. Он до сих пор в моей записной книжке, и я почему-то до сих пор переписываю его в новые книжки.
Конечно, она красивая. Даже слишком красивая для меня. Но почему-то я не клюнул с первого раза. Не до нее было. Или «счастью» своему не поверил.
Поговорил, записал телефон и пошел заниматься своими делами. Мы с завлитом обсуждали возможность переделки одной новеллы Моруа в пьесу. Ситуация в новелле забавная. Один писатель ушел от своей жены к любовнице. Пожив несколько лет с любовницей, писатель умер. Обе женщины ненавидят друг друга, но нужно издавать его книги, и они объединяются, становятся лучшими подругами. Если пригласить двух знаменитых актрис, например Ольгу Яковлеву и Марину Неелову – любимых моих актрис, а писателя сделать живым, и пригласить на эту роль Гафта или Лазарева-старшего, получится замечательный спектакль. Пьеса на троих. И поехать можно в любые гастроли. Об этом мы и говорили.
Я иногда думаю, почему стал сценаристом, драматургом. Заметьте, я не говорю писателем. Писатель – это что-то особое. Писатель – это призвание. Писатель, говорил один мой друг, – это подвиг. Я на подвиг не способен.
Я не стал инженером, хоть и окончил технический вуз. Я не стал филологом, хотя однажды в школе получил за сочинение пять с плюсом. Я стал драматургом, хотя ничто не предвещало этого.
Правда, еще в техникуме я писал какие-то миниатюрки. В юности писал стихи, но кто их не пишет в юности. Потом в институте у нас был сатирический коллектив и, чтобы участвовать в нем, я писал студенческие миниатюры. Очень хотелось выделиться. Хотелось выступать и как-то обратить на себя внимание. Я – небольшого роста, конопатый с детства, не отличаюсь особой красотой и физической силой. Однако не лишен честолюбия и тщеславия.
Маленький, самолюбивый человек, которого унижают. Из таких маленьких и настырных получаются «наполеоны».
Что должен делать маленький, обиженный человечек, чтобы чувствовать себя большим? Он должен учиться лучше других. Если, конечно, есть способности. И я был круглым отличником.
Он должен выделяться хоть чем-то. И я в школе пел со сцены. А если бы не было голоса, я бы читал стихи или стоял на голове. Что-нибудь, но придумал бы.
Если маленький человек не может выделиться внешностью, не может понравиться девушкам ни лицом, ни ростом, ни прочей фактурой, он должен говорить так, чтобы его интересно было слушать. Я так заливал, что все вокруг покатывались со смеху. Меня никогда, нигде, ни в пионерлагере, ни на танцплощадке, ни на вечерах девушки не приглашали на белый танец. Были такие танцы в те еще времена. На меня никогда не оглядывались женщины на улицах. Высокому и красивому парню достаточно было молчать в компании, чтобы понравиться. Он, красивый парень, мог на свадьбе встать и сказать тост «за здоровье жениха и невесты» – и все. Вот такой вот оригинальный тост. А мне надо было что-то выдумывать, мне надо было столько наговорить в своем тосте, чтобы или смешно, или грустно, или ушло. Хорошо бы все вместе. И я старался, и я говорил, а люди смеялись, или плакали, во всяком случае, слушали меня. А сколько мучений принесла мне моя стеснительность. Подойти, пригласить девушку на танец. Я просто умирал от страха, а вдруг она откажет.
Не говоря уже о том, чтобы с кем-то познакомиться. Вот так подойти на улице и познакомиться. Казалось бы, ну что тут сложного? Подойти, поздороваться. Спросить, неважно о чем.
Это теперь я понимаю, что, если ты ей симпатичен, она с тобой поговорит, а если нет? Она же могла послать куда подальше. Она может не отвечать, отвернуться. И ты остаешься будто ведром воды облитый.
Я прошел в техникуме хорошую школу знакомства. Мой приятель Игорек, высокий, красивый и поразительно наглый, заставлял меня подходить к незнакомым девушкам в метро и знакомиться. Сам он это делал мастерски. Смотрел на женщин своими наглыми синими глазами. Говорил серьезно, малоразборчиво, он еще и заикался. Он говорил какую-то чушь, но в ней, в этой чуши, были юмор и уверенность, и все улыбались. Он даже мог начать разговор с грубости, с издевки и все равно потом выруливал на улыбку и телефон. Какой-то гипноз был во всем этом. Я никогда не забуду, как он подошел к одной девушке и сказал: «Ну что ты в метро ходишь с бородавкой на лице».
Она почему-то стала оправдываться: «Это не бородавка, это родинка».
«Э, нет, – засмеялся он, – бородавка. Чтоб я тебя больше с этой бородавкой здесь не видел».
В принципе, она должна была дать ему по физиономии или хотя бы обидеться, но она засмеялась и сказала: «Больше не увидишь».
Они не разговаривали на «ты». И потом даже, кажется, встречались. Милая такая женщина с родинкой на щеке.
Этот Игорек был уникальный парень. Он имел огромное влияние на всю нашу группу – мы все заикались за ним. Я с ним дружил два года, и все это время заикался и говорил быстро и невнятно.
Однажды его попросили провести концерт. Никогда раньше он этим не занимался. Не зная, что делать на сцене, он стал своими словами пересказывать басню «Ворона и лисица». Басня выросла в какую-то фантастическую историю. В зале некоторые, в том числе и я, плакали от смеха.
Вот этот Игорек и избавил меня от стеснительности. Он, имея на меня огромное влияние, заставлял подходить и знакомиться. Если у меня не получалось, он подходил и исправлял положение.
Второй раз я встретил Татьяну недели через две. Это было на телевидении. Мы с ней пошли в бар, взяли кофе, разговорились. Она замужем, дочке шесть лет. Муж какой-то деловой, как теперь говорят, крутой.
А она – актриса. Роли у нее в театре небольшие, но зато она снимается в кино, в эпизодах, и на телевидении, ведет разные программы, тоже не очень известные.
Ей 29 лет, но она еще надеется стать знаменитой. Но это не самое главное, важно, что ей нравится быть актрисой, работать.
Как сказал мой друг, актер – это единственная профессия, когда человек за те же деньги готов работать больше.
Она сейчас занята поисками спонсора на фильм. Режиссер у нее уже есть, сценаристов еще двое. Собственно, и спонсор у нее тоже есть, но никак не раскошелится. А без спонсора теперь в кино никак нельзя. Спонсор есть, но режиссер никак не может с ним договориться, вот и приходится этим заниматься самой Татьяне.
А спонсору что от нее нужно? Ну, что нужно тридцатилетнему, недавно разбогатевшему упырю от молодой, красивой и практически неизвестной актрисы?
Вот так мы посидели, поговорили. Хорошо поговорили, душевно как-то. Я сказал на прощанье, что обязательно позвоню ей.
Я еще, как теперь говорят, не запал на нее. Еще ничего не было. Я и не думал о ней вовсе.
То есть еще можно было пройти мимо, не позвонить, забыть о ее существовании. Однако лукавый уже расставил свои сети, разбросал свои крючки.
Я ее почему-то не забыл. Она так доверчиво и мило смотрела на меня. Она так откровенно со мной беседовала. Я ведь вам уже сообщал, что не избалован вниманием красивых женщин.
Хотя теперь положение мое несколько иное. Я – известный драматург. У меня несколько фильмов и еще больше пьес, но все это ерунда по сравнению с тем, что меня регулярно показывают по телевидению. Кроме того, после премьеры моей дурацкой пьесы мою фотографию напечатали на обложке популярного журнала, и после этого я даже получил три идиотских письма. Последнее обстоятельство дает мне возможность как артисту заявлять со сцены: «Я получаю много писем от читателей и зрителей».
А письма действительно дурацкие. В них просят денег и задают вопросы: о творческих планах, о том, где я беру свои сюжеты, и, конечно же, рассказывают истории своих жизней для моих новых пьес.