-нибудь случайно, начинали разговаривать друг с другом голосами Брежнева, Горбачева, Ельцина.
И нам жутко это нравилось. Мы на ходу что-то выдумывали, выстраивали отношения своих персонажей. Радовались как дети. Назовем его условно: Игорь Леонидович.
И вот этот Игорь Леонидович невзлюбил мою Татьяну. Он ей сказал, что актриса из нее не получится, и даже поставил ей тройку.
Но не на ту нарвался. Она хоть и тихая с виду девушка, но сумела за себя постоять. Опротестовала это решение. И высокая комиссия поставила Татьяне за выпускной экзамен четыре.
– А дальше начались показы. Я взяла и пошла в самый, на мой взгляд, знаменитый театр. Обратилась к одному ведущему актеру, поговорила с ним, понравилась, и он бронировал показ. Вот меня и взяли в труппу. Правда, они тут же уехали на гастроли без меня.
Интересно, что для меня этот театр тоже был лучшим в Москве хотя бы потому, что он взял мою пьесу. И после многих лет странствий по провинциальным театрам я наконец-то приземлился в театре столичном. И мне здесь нравилось все. И расположение театра в центре Москвы. И главный режиссер – женщина тусовочная, но умница. А какие актеры! Мечта. А особенно мне нравилось то, что этот театр на праздники делал капустники. Они вместе встречали Новый год. И я думал, что, пока артистам интересно друг с другом, театр существует. Конечно, в этом «терроризме единомышленников» опять же, по меткому выражению ******* и склок и обид хватает. Но есть человек, который всех их объединяет, который ко всем находит подход. На ней все и держится.
Говорят, век театра – 20 лет, а потом все, надо делать новый театр. Однако вот им уже больше 30, но живой театр, модный и посещаемый.
Когда-то я был влюблен в Эфроса. Дружил с Ольгой Михайловной Яковлевой.
Я даже несколько месяцев ходил на репетиции спектакля «Дорога». Была такая инсценировка по «Мертвым душам» Гоголя. Всем она очень нравилась. Но поставил ее только Эфрос. Я считаю, что это была ошибка Эфроса. Автор практически убил великое произведение классика. Все эти Маниловы, Ноздревы и Коробочки были интересны своей индивидуальностью. А современный автор объединил их в один коллектив. Но не в этом дело. Спектакль был не из лучших эфросовских. Но какие были репетиции! Праздник театра. Как все артисты замечательно репетировали – Яковлева, Каневский, Броневой. Они и не могли репетировать плохо. А лучше всех играл сам Анатолий Васильевич. Я тогда был в него просто влюблен. До сих пор считаю шедевром его «Месяц в деревне».
А после «Вишневого сада» на Таганке он стал для меня просто первым. А мой будущий главреж говорила: «Ты пойми, какая это огромная разница – режиссер и главный режиссер».
Режиссер распределяет роли, а главный режиссер распределяет блага. И на него, на главрежа, не могут не обижаться, потому что ни денег, ни квартир на всех не хватает.
И я рассказывал обо всем этом Татьяне. А еще я ей рассказал, что задолго до ее прихода в этот театр там праздновали старый Новый год. И меня главреж, как молодого и перспективного драматурга, пригласила на этот праздник и даже посадила за свой стол. Но это еще полсчастья, а полное счастье было тогда, когда за наш стол сел Владимир Высоцкий: я боялся вымолвить слово. Высоцкий был в черной водолазке, с гитарой.
О чем-то они долго говорили с главрежем. У Высоцкого были проблемы, и он ими делился со своей хорошей приятельницей. Выступали артисты, читал письмо другу Григорий Горин. А потом пел Высоцкий.
После него уже никому и ничего делать со сцены было нельзя. Да что я вам рассказываю? Сами видели. После выступления он еще посидел минут пять с нами и уехал. Казалось бы, что за событие, посидел за одним столом с Высоцким. Даже и не поговорил. От смущения. А о чем я мог бы с ним поговорить? Я для него никакого интереса не представлял. И нечего мне было попусту заговаривать со знаменитостью. А вот слушать было интересно. Все, что связано с ним, было интересно.
Так вот яркая комета освещает какие-то пейзажи, звездочки, и они тоже засверкают в лучах большой и яркой кометы.
Да кто бы знал сегодня Кюхельбекера, Данзаса, не будь они друзьями Пушкина? Чем они сами по себе знамениты? Да тем и знамениты, тем и интересны нам, что прикоснулись при жизни к Пушкину. Он их любил, дружил с ними, значит, и нам они интересны.
Мы доехали до ее дома.
Татьяна, конечно же, успела сказать, что играть ей в театре нечего, а в моей инсценировке для нее и роли-то нет.
Там вся пьеса на троих исполнителей. Все трое – знаменитые актеры, ей там места, естественно, нет.
Я хотел поцеловать ее на прощанье. Однако она попросила не делать этого. В любой момент мог подъехать муж. Муж так муж. Я поехал домой. Завтра там же, в то же время. Это значит: в час дня в актерском буфете.
Полночи я не спал. Лежал и перелистывал каждое ее слово. Признаюсь, ей не очень-то удается со мной поговорить. В основном говорю я. При Татьяне я становлюсь жутко красноречивым. Боюсь не успеть все ей о себе рассказать.
Все кажется интересным, и всем хочется поделиться.
Может быть, это интересно только мне, но скуки на ее лице я не вижу. Может, оттого, что я воодушевляюсь, что-то изображаю, машу руками и трачу огромное количество энергии. После встреч с ней я буквально опустошен. Мне надо потом долго молчать, чтобы прийти в себя.
Я молчу, лежу, смотрю в потолок, гашу свет, читать не могу. Спать тоже не могу.
Я встаю, включаю свет, беру пьесу. Снова читаю ее.
Это инсценировка. Я нашел у Моруа рассказ о знаменитом писателе. У писателя жена и любовница. Он уходит от жены к любовнице. Обе женщины, естественно, терпеть друг друга не могут.
Затем писатель умирает. Женщины встречаются после его смерти поневоле, ненавидя и презирая друг дружку. Потом надо делить наследство, авторские права. Общее дело, общие интересы объединяют их. Затем они подружились, стали неразлучными подругами.
Тут же, ночью, я ввел в пьесу еще одно действующее лицо – горничную. Она была при первой жене и при второй. Она – третья. Третья женщина, к которой он был неравнодушен. И даже был привязан к ней не меньше, чем к двум официальным. Ей тоже досталось наследство – пьеса, в которой он описал их собственную жизнь и даже предсказал, как будут развиваться события после его смерти.
Та самая пьеса, которую они все вчетвером теперь и играют. Я не выходил из дома сутки, все не мог оторваться от новой версии пьесы.
Я пошел от желания помочь Татьяне, но потом мне самому так понравилась именно эта версия. Из второстепенной роль Татьяны стала чуть ли не главной.
Прежде чем перепечатать текст, я прочел всю пьесу Татьяне. Для этого мы встретились в театре. Я нашел закуток, в котором полтора часа, размахивая руками, изображал пьесу.
Татьяна просто окаменела. Она была на читке пьесы труппы, она знала ту пьесу, а теперь, поняв мой замысел, просто замерла от счастья. Я закончил читать. Она обняла меня и заплакала.
– Что теперь будет? Ведь мне эту роль не дадут никогда.
– Тут надо по-хитрому, – сказал я.
– Это гастрольный вариант, с ним наверняка поедут за границу. Зачем им еще одна роль? Режиссер и три актера, им больше никто не нужен. Все трое – звезды. В Америке все сбегутся.
– Согласен, – сказал я. – И точно знаю, что еще одна звезда им не нужна. Это дележка славы и… А что касается денег, то ты согласна ехать на гастроли бесплатно?
– Да я приплатить готова, только бы играть в этой пьесе, с такими артистами.
– Ну вот и все, а дальше уже дело мое.
Я перепечатал пьесу. Кстати, Татьяна дала мне довольно толковые замечания именно по своей роли. Актеры могут не разбираться в драматургии, но что им нужно, они нутром чувствуют.
Хотя некоторые из них умны чрезвычайно. Вот из них как раз и получаются режиссеры и драматурги. Одного из них, помнится, звали Шекспиром.
Я перепечатал пьесу и встретился с главрежем.
Зная нелюбовь ее к чтению всяческих пьес, я набился к ней в гости домой. Сказал, что привезу потрясающего человека, американца, который хочет пригласить нас в Америку. Поскольку главреж по-английски никак, я позвал своего друга, который преподавал мне английский язык за полцены, по дружбе.
Мы приехали. Друг молотил по-американски, я переводил. Главреж сделала хорошие бутерброды, друг подарил ей золотое ситечко, купленное мной заранее.
Главрежу ситечко очень понравилось.
Я переводил вольно: расхваливают главрежа на все лады. Наконец перешли к делу. Мой друг пригласил в Америку с пьесой на 3—4 артистов. Он имел в виду мою инсценировку Моруа.
– Да, – говорила главреж, – у нас будет такая пьеса.
Друг сказал, что готов позвать и режиссера, и драматурга.
После чая, несмотря на кислую мину главрежа, я стал подробно пересказывать новый вариант пьесы.
– Погоди, – сказала главреж, – я же ее читала, что ты морочишь нам голову?
– Потерпите, – сказал я и стал зачитывать новые куски.
Главреж все поняла сразу. Пьеса, конечно, стала интереснее.
– Кого же мне на эту роль? – задумалась главреж. – Четвертую звезду они не потерпят. Кого же?
Я встал на колени и сказал:
– В этой роли я вижу только одну актрису.
– Ты с ума сошел, – сказала главреж, хотя я ей еще никого и не называл.
– Они четвертую звезду не потерпят. Значит, смотри: писатель – Виторган, прошлая жена – Ольга Яковлева, нынешняя – Неелова, а эту твою горничную.
– А если…
– Да ты что? Никогда.
– Тогда остается какая-нибудь совсем неизвестная. Знаете, кого я видел в этой роли, когда писал?
– Давай уже говори, кто тебя взял на крючок.
– Татьяну Щелокову, – замерев, сказал я.
– Совсем сдурел, чтобы эта писательница, ты знаешь, как ее у нас зовут?
– Как?
– Змея подколодная. Она что, тебе нравится?
– Умираю по ней, – честно сказал я.
– Это потребует колоссальных психологических затрат.
– Она готова играть на гастролях бесплатно.