Более того, сказал, что приглашаю ее отпраздновать день рождения.
Она сказала, что будет праздновать с мужем.
Я позвонил снова на следующий день.
Таня рассказала, что вчера муж устроил ей настоящий праздник и подарил именно то, о чем она мечтала.
Я предложил встретиться, она сказала, что ей надо с ребенком в поликлинику.
Я услышал, просто почувствовал, что она лжет. Больше того, я понял, где я ее увижу, и поехал в «Останкино».
Уже через десять минут я увидел ее в вестибюле.
– Ребенка не жалко впутывать во вранье? – спросил я.
Она смешалась, стала что-то сочинять.
Я громко что-то сказал. Она попросила говорить тише, а то люди оборачиваются.
Я был взбешен. Мы отошли за раздевалку, и тут я произнес зло и пафосно свой дурацкий монолог о том, что не позволю унижать себя, врать себе и т. д.
Вдруг она совершенно изменилась. Лицо ее стало злым, она посмотрела на меня враждебно и сказала что-то оскорбительное – чего я не могу вспомнить, в такой я был ярости.
И тут я совсем сорвался с резьбы и со всей злостью, какая только была во мне, тихо сказал:
– Будь ты проклята!
Она пошла от меня, я догнал ее и сказал:
– И больше не звони мне.
На что она ответила:
– И не дождешься!
Разошлись.
Собственная пафосность и идиотизм последних моих фраз совсем подкосили мою нервную систему. Я поехал в церковь и повинился батюшке в том, что проклял женщину. Я просил прощения у Бога, а у нее просить уже было невозможно. Она бы просто не стала меня слушать.
А я ей и не звонил. Все – отзвонился.
Я потерпел сокрушительное поражение. Я был полностью разгромлен.
А как все хорошо начиналось. Первый поцелуй у пруда. Ее широко раскрытые глаза.
Оружейная палата, и мы в ней, взявшись за руки. В какой-то момент все это изменилось. Я сам все испортил. Испортил своей ревностью. Своим страхом потерять ее. Своим желанием контролировать все ее поступки.
Несвобода давила на нее. Это я сейчас все понимаю. А тогда… Я только хотел видеть ее все время.
А она, должно быть, не все время хотела видеть меня.
Наверное, вначале хотела видеть. Но мое давление, мой бурный темперамент, то непрерывное внимание. Как говорил один мой знакомый своей жене: «Вера, тебя слишком много».
Вот уж действительно, «чем меньше женщину мы любим…».
Вот и закончилась первая часть моего романа. Первая, но не последняя. Продолжение следует. Ждать этого продолжения пришлось целых восемь месяцев.
Когда мне стало совсем плохо, я побежал к своему другу-врачу. Врач он уникальный. Естественно, он окончил медицинский институт. Параллельно Гриша изучает нетрадиционную медицину. Чего он только не изучал. Курсы иридодиагностики, экстрасенсорики, рефлексотерапии, астрологии. Последнее, оказывается, тоже нужно при иглоукалывании. Мало знать точки и ставить иголки по этим точкам, надо, оказывается, ставить их в соответствии с временем года, суток и расположением светил и днем рождения пациента.
Потом он изучал метод Долля, затем увлекся гомеопатией, травами. И, наконец, они вместе со своим другом-физиком изобрели какой-то прибор, который позволяет по точкам определять, годится пациенту именно это лекарство или нет.
Раза четыре в году Гриша ходил на семинары, в основном гомеопатические. То приезжает гомеопат из Бельгии, то из Греции, то из Франции. Но особенно Гриша любит какого-то знаменитого на весь мир греческого гомеопата и раз в год ездит к нему на семинар, который проходит на одном из греческих островов.
Лечит Гриша без догм, может и иголки поставить, и травами, и гомеопатией, и даже иногда антибиотики он тоже себе позволяет выписать. Но это уж совсем в исключительных случаях.
А самое главное, мой Гриша – он уникальный человек. Он ни с кем не ссорится. Он никому не делает и не желает плохого. Он лечит двенадцать часов в сутки, он строг как врач и может так сказать, что и не возразишь, и отчитать может тихо, спокойно и очень внушительно. И не дай Бог кому-то Гришу обидеть, потому что Бог Гришу бережет.
Вот к этому Грише я и поехал. Я рассказал ему все о своих отношениях с Татьяной. О том, что она меня бросила. Я за последний месяц похудел килограммов на шесть, я плохо спал, у меня совершенно расстроились нервы, и еще в области солнечного сплетения у меня сосало, будто от страха. Не могу даже точно объяснить, но ощущение препоганое.
Гриша все это выслушал и спросил: «А она такая вялая, вязкая, да? Как было-то?»
Я говорю: «Точно. Именно так. Она и говорит так вяло: все плохо, все предают, что делать, не знаю. Когда ни спросишь – все плохо.
Но иногда она сидит в театральном буфете – тоскливая, вялая. Я подхожу к ней, начинаю говорить, возьму ее руки в свои, говорю, говорю. И она оживает. Появляется румянец на щеках. Но я раньше, когда были хорошие отношения, не чувствовал, что она забирает у меня энергию».
Гриша сказал: «Теперь все переменилось. Худеешь ты вот отчего. Вот здесь, – он показал на солнечное сплетение, – находится – не помню, как он назвал какую-то чакру, – и здесь же – поджелудочная железа. Ты посылаешь ей энергию, а назад не получаешь. Она для тебя, Таня, закрыта энергетически. Нет ответа, потому что не хочет с тобой. И ты не получаешь энергию, а только тратишь ее, причем сильно, поскольку у тебя сильное чувство. И тем самым нарушается работа твоей поджелудочной железы».
Дальше Гриша на своем аппаратике проверил по точкам свои теоретические предположения. Все сошлось. Он дал мне какие-то зернышки. И мы разошлись. На прощанье он мне сказал: «Держись от нее подальше».
А я и держался. Не могу сказать, что, приняв курс зернышек, я сразу почувствовал себя хорошо, нет, я еще долго приходил в себя. Но я знал, что нахожусь на верном пути.
Сначала я уехал в какой-то пансионат. Там была пьянка и гулянка. Я пытался сходиться с женщинами. Вообще-то это средство не для всех. Думаю, лучше перетерпеть, а потом уж в кого-нибудь влюбиться. А так, начинаешь какие-то случайные романы, а от них одна тоска. Не увлекаюсь, думаю про Татьяну.
В общем, разврат как-то не получался и не помогал. Пьянка тоже. От пьянки хотелось плакать. А плакать пьяными слезами совсем противно.
У меня есть приятельница – Лина Вовк. Она, когда выпьет, начинает плакать. Я ей так иногда и говорю: «Приезжай, выпьем, поплачем».
Но это так, к слову.
Вернулся я в Москву. Когда шел в театр или на телевидение, сердце замирало. Прохожу по вестибюлю «Останкино», она стоит. Я даже не повернул голову в ее сторону. Она смотрит на меня, я это вижу боковым зрением. Я даже не поздоровался с ней.
Но чего мне это стоило! Сердце колотилось еще минут пятнадцать.
Передача ее, не знаю даже почему, заглохла. То есть передача по-прежнему была, но уже без ее рубрики, без интервью с красавцами. Что-то у них не сложилось.
Но я ее, Татьяну, на телевидении встречал по-прежнему. И каждый раз у меня начинало колотиться сердце. И я после встречи долго не мог успокоиться.
Однажды я ее заметил в вестибюле, в бюро пропусков. Она была с каким-то мужчиной, потом появился их спонсор со всеми мыслимыми следами порока на красивом лице.
Чего только я не увидел на его лице от собственной неприязни. Дай ему Бог здоровья. Это сейчас я так думаю, а тогда… Он мне был настолько отвратителен, что я этого чувства не могу забыть до сих пор.
Мы шли с моим давним приятелем – толстяком Леней.
– Вот она, – показал я ему Татьяну.
– Красивая, – сказал он.
Мы вышли на улицу. Теперь я наблюдал за ней из-за окна. Она встретила одного мужчину, потом спонсора. Толстяк посмотрел на ее перемещения, потом на меня и сказал:
– Не дай Бог так попасть.
Это точно.
И все время у меня вертелась в голове строчка Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума».
Приблизительно в это же время, то есть месяца через полтора после разрыва, я познакомился на улице с молоденькой симпатичной женщиной. Разговорились. Я спросил ее, кем бы она хотела стать. Она училась в строительном институте, но счастье строить вентиляционные сооружения ей не улыбалось. Когда-то она ходила на дубляж фильмов. Еще в школе пригласили. Несколько лет она этим подрабатывала.
Я спросил ее: «А не хотите попробовать стать диктором? – Очень хотелось доказать что-то Татьяне. – Вы, – продолжал я, – хорошенькая, говорите правильно. Давайте попробуем». «Попробуем», – сказала она.
Мы попробовали. Она оказалась жутко сексуальной. При внешней замкнутости полная внутренняя раскрепощенность. Причем казалось, что ей это и не особенно было нужно. Но раз надо, значит, надо.
Я попросил ее написать пару этюдов, чтобы понять, может ли она хоть что-то написать. Она написала замечательно. С юмором и хорошим языком.
Она ходила на работу к моему приятелю. Но сделать из нее ничего было нельзя. У нее не было главного – честолюбия. Она была аккуратной исполнительницей и не более того. Не получается, ну и не надо.
Я не хотел бы рекомендовать своим друзьям кого-то, кто сам не добивается. Она не добивалась. Не было у нее этой хватки, благодаря которой и добиваются результатов в любом деле.
Может быть, и есть люди, которым пофартило, и вот так, без особого труда, они стали знаменитыми. Но я таких не встречал. Наоборот, как правило, видел, как талантливые люди отвоевывают пядь за пядью свое жизненное пространство. Карабкаются, срываются, снова лезут вверх.
Нет, не получилось у меня на примере этой девушки что-то доказать Татьяне.
Кстати, о Татьяне. Мысли о ней все время крутились в моей голове. Я все время разговаривал с ней мысленно. Ругался с ней. Спорил, доказывал, злился.
Вообще-то мне надо было благодарить Господа за то, что она меня бросила. Надо было принять эту ситуацию. Конечно, обидно, противно, досадно. Но надо же понимать – сам виноват. Сотворил ее до кумира. Все должно быть в меру. Даже если очень любишь, никого силой не удержишь. Ничью свободу нельзя ограничивать. Ведь я не дам ограничивать себя.