Дело в том, что суды перегружены. И по нормальному, по очереди, развели бы месяца через три, не меньше. Муж ее ни в какой суд не пойдет, но какую-то бумагу о том, что он согласен на развод, он ей дал. Трудность в том, чтобы найти знакомого судью. Именно в ее районе.
Через одного знакомого я вышел на его знакомую, у которой был знакомый судья именно в нужном районе.
Судья оказался приветливым человеком. Мы с ним сразу разговорились. Я пригласил его на спектакль – и его, и его секретаря. Татьяна подала заявление. Судья сказал, что через десять дней супруги будут разведены.
Мы вышли из суда.
Я сказал:
– А теперь ты поедешь со мной.
– А нельзя в другой раз?
– Нельзя.
Она понимала, что отказаться в этой ситуации невозможно. Мы поехали в одно прекрасное место, туда, где вокруг березовая роща. В столовую должны были принести обед. Мы вышли в массажную. Свет был погашен. Только в щели штор пробивалось немного солнца. Мы сели на какую-то лавку. Я поцеловал ее осторожно. В уголок губ. Она не сопротивлялась. Я стал раздевать ее. Снял платье, снял трусики. Она не возражала. От этого тихого, молчаливого раздевания я жутко возбудился. Хотя перед ней у меня всегда сексуальный страх. Но преодолеваю этот страх. Касаюсь губами ее щек и чувствую, что они влажные. Влага соленая. Она плачет.
– Ты плачешь?
– Я не буду. Я не плачу.
Я осторожно кладу ее на диван. Ложусь на нее, обнимаю. Я глажу ее, я ее целую. Но она совершенно безучастна. Мои губы опять влажные.
– Послушай, я же так ничего не смогу, если ты меня не хочешь.
– Кто тебя не хочет? – вдруг говорит она совершенно идиотскую фразу. И обнимает меня за шею.
А я уже ничего не могу. Я сажусь и говорю:
– Зачем же так насиловать себя?
Она говорит:
– Я боюсь тебя потерять. Я просто не могу без тебя. Ты мне необходим. Когда тебя нет, мне тебя очень не хватает. Мне нужно говорить с тобой, обсуждать все мои дела. Мне с тобой хорошо и спокойно.
Добился, называется.
– Слушай, – говорю я, – у меня с тобой ничего не получается. Любовь у нас с тобой не получилась. Секс – тоже. Давай попробуем хотя бы дружить.
Мы ужинаем, и я отвожу ее домой. Я вспоминаю, как прекрасно ее тело. И, парадокс, я ничего не смог с этим прекрасным телом сделать.
Через десять дней она разведена. Она зовет меня на выставку. Вернисаж. Она там будет брать интервью у художников. Я наприглашал своих друзей, чтобы не чувствовать себя одиноким. Выставка многолюдная, раздают проспекты. Один художник, ухватив меня за пуговицу, долго читал свою поэму, другой приглашал к себе в мастерскую. Всех угощают шампанским. Какое-то всеобщее братание. Татьяна носится по залу, снимая то одного, то другого художника и именитых посетителей. За ней вприпрыжку оператор с «Бетакамом».
Ко мне подошел знакомый кинорежиссер. Он и режиссер, и оператор, и фотограф. Что-то он когда-то снимал хорошее, а теперь занимается не поймешь чем.
И вот он говорит мне:
– Тут одна женщина в коричневом, хороша необыкновенно.
– Пойдем, – говорю, – ты ей дашь интервью. Ты ведь тоже личность известная.
Я подвел его к Татьяне, познакомил.
Татьяна стала его снимать. Я подошел к своим ребятам.
Там такая толпа вокруг них, завихрения тусовки, пьют, хохочут, уже вокруг женщины интересные.
Татьяна продолжает носиться по залам, снимать. Постепенно народ расходится. Мы с ребятами стоим. Я жду Татьяну.
Она появляется. За ней как пиявка этот режиссер. Смотрит на нее тошнотворно масляными глазами. И я вижу, он вынимает записную книжку и записывает ее номер телефона. Это на глазах у меня и всех моих друзей.
– Таня! – зову я.
– Одну минуточку, – говорит Таня и идет прощаться со своим оператором.
Этот Рафик идет ко мне и от смущения начинает меня обнимать. Я отстраняюсь. Он похлопывает меня по плечам. Не знаю, как я и мои друзья удержались, чтобы не заехать ему по физиономии.
Не прохожу я ни одного испытания. Срываюсь на ерунде. Вся ситуация направлена против моей гордыни, и я, вместо того чтобы спокойно перенести ее, выхожу из себя.
Дальше Таня присоединяется к нам, и мы идем всей компанией вниз в раздевалку. И этот наглый Рафик с нами, то есть якобы со мной. Я с ним не разговариваю, а он все равно идет.
В раздевалке я не выдерживаю и говорю ему:
– У тебя в этой компании есть друзья или знакомые?
Он говорит:
– Ты.
Я говорю:
– Нет, ты ошибаешься. Можешь спокойно идти, я тебя не задерживаю.
Опять дал волю своему раздражению. Нет, конечно, он наглец. Но, с другой стороны, почему бы ему не покадрить женщину, которая ему нравится? Ну, сальный он. Ну и что? Может, ей он таким не кажется. Мы садимся в машину, и я начинаю:
– Зачем ты дала ему свой телефон?
– Не воспринимай это всерьез. Он сказал, что начинает передачу на телевидении и ему нужен редактор.
Как они чувствуют, на что она клюет?
– Послушай, ты же уже взрослый человек, что ж ты попадаешься на такие уловки?
– Речь только о работе.
– Я гарантирую, что он теперь будет преследовать тебя днем и ночью, и ты сама не будешь знать, куда от него деваться.
– Не волнуйся, я никуда с ним не пойду.
– Да ты же видела его глаза…
– Фиг с ним, он вообще не в моем вкусе.
Я отвожу ее домой. И дальше будет так, как я сказал. Этот Рафик будет ей звонить по пять раз в день.
Однажды Татьяна попросила меня уговорить мою подругу дать ей интервью. Подруга у меня знаменитая – актриса Ирина Розанова. Дружим мы с ней очень давно. Она редко дает интервью. Говорит, что не умеет этого делать. Все она умеет. Просто стесняется. В театре она играет хорошо Настасью Филипповну и много чего еще. А в кино играет просто замечательно. Такая естественная русская красавица. Я прошу ее об одолжении. Она немного ломается:
– А что я ей скажу? А что она будет спрашивать?
– Давай, – говорю, – я буду присутствовать при вашем интервью.
– Вот. И будем вместе отвечать на вопросы, – соглашается она.
Актеры привыкли говорить по написанному.
В назначенный день мы едем к Ирине. Она жила тогда где-то в Сокольниках.
Пьем чай, разговариваем. Все это Татьяна снимает, и так все душевно получается. Потом мы выходим в садик, и Татьяна снимает Ирину с собачкой. Как она, народная артистка, обращается с животными. В общем, какая она, Ирина, замечательная актриса и хороший человек.
Оператор уезжает. Мы поднимаемся к Ирине, выпиваем коньячку. Ира говорит:
– Мне надо отлучиться ровно на два часа. Но я прошу вас не уходить. Через два часа мы с мужем вернемся и будем ужинать. Поужинаем, а? Я тебя так давно не видела. Мы с тобой так давно не выпивали и не пели. Тем более что у тебя теперь такая классная подруга.
Представляю, чего ей это стоило – произнести эти последние слова. Женщина – всегда женщина. И чтобы одна актриса хвалила другую… Видно, Ирина ко мне действительно хорошо относится. Мы с ней действительно давние друзья. И когда-то я ей как следует помогал.
Актриса уходит. Мы начинаем целоваться. Я постелил на диване плед.
– Неудобно, – говорит Татьяна. – Мы в чужом месте.
– А для нас все места чужие, нету нас своего места, – говорю я.
– Я пойду в ванную.
Я раздеваюсь. Лежу в трусах на этом самом пледе.
И вот наконец в проеме двери появляется она. Я никогда ни до того, ни после такой красоты не видел. Ни в одном фильме, ни на одной картине.
Она стояла в проеме двери будто в раме. Она стояла и не решалась идти дальше. Волосы ее были распущены и прикрывали, как писал Бернс, «два этих светлых бугорка».
А дальше вниз тонкая талия и потрясающие ноги. Не могу употребить другого слова. Все другие слова – неправда. Ноги длинные, крепкие, нежные. Она могла бы дать сто очков любой Шиффер. Но где ей давать эти очки? Вот только здесь. В проеме двери как на подиуме, а я единственный, совершенно обалдевший от этой красоты зритель.
Она тихо, маленькими шажками перемещалась ко мне. И я думал, что, пока она дойдет, у меня остановится сердце.
Пожалуй, это был единственный раз, когда у нас все это получилось так ласково и нежно. Я лежал рядом с ней и говорил какие-то безумные слова. Я не помню, что я ей говорил. Волосы ее пахли солнцем. И если бы на том закончить наши отношения, можно было считать себя счастливым и до конца жизни вспоминать этот момент. И благодарить Всевышнего за этот подарок.
Потом мы ужинали все вместе. Муж, Ира, я, Татьяна и собака. Шикарная собака. Пес Наган.
Он все время тыкался своим носом в колени Татьяны. Какой-то сексуально озабоченный пес. Он просто не отходил от нее. И все время совал туда свою красивую морду.
Вот соперничек попался. Но как я его понимал… Мне и самому хотелось уткнуться ей в колени лицом и замереть, и чтобы она меня гладила по голове и крепко прижимала к себе.
Вот, казалось бы, и прекрасно. И что еще нужно? Что еще нужно бедному влюбленному? Но ведь мы на достигнутом никогда не остановимся. Мы встречаемся дальше. И вдруг она проговаривается, что ходила в Дом кино с тем самым Рафиком. Она, видно, действительно не придавала этому значения. Зато я придавал.
– Как, – возмущался я, – ты же сказала, что он тебе на фиг не нужен!
– Так и есть.
– Зачем же ты с ним пошла?
– Он звонил сто раз. Я отказывалась. И ни о какой работе слышать не хотела, после разговора с тобой. Но тут он позвонил и пригласил в Дом кино. Там шел очень хороший фильм. Я и согласилась.
– Ну и что?
– Ничего. Он мне там опротивел – сальный какой-то. Я даже не позволила ему провожать себя.
Я сказал:
– Все! Этого я перенести не могу.
И я ушел. Я не хотел этого больше терпеть. Самолюбие мое было опять уязвлено. Этот масляный Рафик теперь думает, что он увел у меня девушку, что он лучше меня. Что любая женщина выберет его. Да вы, конечно же, эти мысли знаете. Дурацкие мыли, но разъедающие душу, не дающие спать, есть, жить.