Когда Эми поступила в школу Маунт, она словно отключилась. С озелененной территорией и старинным фасадом, эта школа отличалась ото всех, в которых она училась. «Болото», – как сказала Эми. Школьная форма, состоящая из длинной темно-коричневой юбки и коричневого джемпера, казалась ей отвратительной. Она все время говорила, что остальные девочки «выглядели как какашки». Эми была не в восторге, но из-за необходимости быстро найти подходящую замену я вынуждена была отправить ее именно туда. Мне хотелось, чтобы она сдала выпускные экзамены, и тогда бы мы уже начали решать другие проблемы. А они бы точно возникли – в этом я была уверена.
Что волновало меня больше, так это полное отсутствие у Эми желания выступать, что было совсем ей не свойственно. Ей не особо понравилось в школе Сильвии Янг, но вокал и исполнительское мастерство были ее любимыми предметами. Однако в школе Маунт она даже отказалась от участия в школьном концерте. На репетициях учитель музыки останавливал весь класс, чтобы сказать Эми, как нужно правильно петь.
«Если ты не споешь это в нужном ключе, ничего не получится», – сказал он ей.
«Тогда я ничего не буду петь», – крикнула Эми и выбежала из класса.
К родительскому собранию у Эми, которая обязана была туда явиться, накопились проблемы, потому что все ее одноклассники написали записки. Эми вручила мне их в самодельном конверте.
«Эми чокнутая, но вы должны любить ее. Кэти».
«Спасибо, что отправили Эми в школу Маунт, потому что она превратила ее в музыкальное место. Ханна».
«Эми потрясающая певица. Она позаботится о вас, когда вы состаритесь. Постарайтесь не прибить ее на сегодняшнем родительском собрании. Ромина».
«Я рада сообщить, что Эми не спала на уроках и не перекрикивала учителя. Гордитесь ею, потому что у нее самый замечательный голос. Серена».
Первая записка, которую я вытащила, была от самой Эми.
«Мама, я очень люблю тебя. У меня нет дел, так что я не трачу время впустую. Ты хорошая мама. Эми».
Понятно, дело, что дела у Эми были, и она определенно тратила время впустую. Мне также передали, что она начала прогуливать занятия. Я словно оказалась в центре пустыни, без понимания, куда идти дальше.
Мать всегда будет волноваться за своих детей. Но я убила годы, спасая Эми от разных неприятностей, надеясь, что она ухватится за какую-нибудь спасительную возможность. Однако ничего не работало. Неважно, сколько сил я вкладывала, Эми требовалось еще больше. Сколько бы я ей ни давала, ей было мало. Конечно, материнский инстинкт говорил мне помогать ей, сколько потребуется. Разве не в этом смысл любви? Через много лет моему пониманию любви придется столкнуться с испытаниями, которые редко встают на пути других родителей. Но в то время я старалась не терять веру ни в нее, ни в себя. Но мне пришлось уяснить: для Эми закон не писан.
Я знаю, что Синтия тоже переживала за Эми. Синтия проводила регулярные спиритические сеансы в своей гостиной в квартире в Саутгейте. Сейчас это звучит странно, но тогда на них собиралось очень много народа. Каждый четверг она приглашала группу «завсегдатаев» и работала либо с картами Таро, либо мысленно общалась с духами. Я тоже время от времени посещала сеансы, но просто ради интереса. Я очень сильно верю в судьбу, а вот насчет остального не уверена, несмотря на свою открытость и любознательность. Ричард всегда подшучивает над моей вовлеченностью в подобную ерунду, но сеансы Синтии и правда меня заколдовывали. Когда все усаживались в круг, она гасила свет, и мы все разговаривали, пока она не получала сообщение. Однажды она рассказала о послании, которое получила, когда Эми было пять или шесть лет. «Кто-то должен присматривать за Эми», – сказал ей голос из другого мира. Несколько лет она говорила, что получает информацию о внучке и что за ней «нужно присматривать». Голоса в моей голове были более приземленными, но, как и духи, я понимала, что Эми резонировала на другой частоте.
Глава 5. Take The Box
Осенью 1998 года, когда Эми переехала в школу Маунт, в наших жизнях произошел очередной переворот. Я встречалась с одним мужчиной и дала ему понять, что готова к серьезным отношениям. Сестра моего друга Фила Хиллари тоже была не замужем, так что мы вместе ходили на еврейские вечера для одиночек. Нам было очень весело, но на некоторых мужчин, которых я там встречала, нужно было вешать знак «опасно». Однако кое-кому все же удавалось пробудить мой интерес.
На одной такой встрече я разговорилась с мужчиной по имени Тони – мы уже были знакомы, но очень давно не виделись. К несчастью, его первая жена умерла от рака, и он в одиночку растил сына и дочь. Мы несколько раз сходили на ужин и поняли, что подходим друг другу. Непросто заводить новые отношения, имея за плечами развод и двоих детей, но Тони был настроен серьезно, и я поняла, что отношения будут долгими.
Сейчас я вижу, что выбрала полную противоположность Митчелла. Тони был спокойным, вдумчивым и весьма солидным мужчиной. Единственной проблемой было то, что он жил в Ли-он-Си в Эссексе, на северном берегу Эстуария Темзы. Мне, жительнице Лондона, это место казалось далекой глубинкой. Мы обсуждали возможность переезда моей семьи, но, несмотря на красоты Ли-он-Си, я боялась, что помру там со скуки. Невозможно было представить, как там будет жить и Эми. Алекс поступил в Кентерберийский университет, но не смог полностью освоиться и часто проводил выходные дома.
Эми заявила, что никуда не поедет. Конец истории. Она открывала для себя город и уже ориентировалась в метро. С моего разрешения или без, она много времени проводила в Кэмдене, с его ярмарками и растущим музыкальным сообществом, еще со времен учебы у Сильвии Янг. Что не менее важно, все ее друзья тоже жили в Лондоне.
Сын Тони Роберт был ровесником Алекса, а дочь Кэролайн была одногодкой Эми, но между ними ощущалась огромная разница. Кэролайн преуспевала в девичьих еврейских отрядах. Эми же продержалась там не больше пары недель – она ушла после того, как одна из местных девочек начала с ней ругаться. Кэролайн была отличницей в школе. Эми было плевать. Но детям Тони тоже хотелось жить в Лондоне, так что он продал дом в Эссексе и мы все съехались вместе.
Тони нашел дом на Гилдаун-авеню в Северном Финчли – четырехкомнатный таунхаус неподалеку от нашего жилья в Гринсайд-Клоуз. Алекс и Роберт заняли две комнаты на верхнем этаже, а Кэролайн, Тони и я заняли весь средний этаж. Так как комнаты для Эми не осталось, мы обустроили для нее гараж. Хотя Эми и нравилось ее уединенное жилище, вскоре стало ясно, что ни ей, ни Алексу не хотелось так жить. Им было сложно адаптироваться, ведь мы больше не были привычной им семьей.
Мы с Тони только-только начали встречаться, усердно работали над нашими отношениями и надеялись, что все уляжется. Однако казалось, что что-то все равно идет не так. По прошествии пары месяцев мы разделились на две семьи, живущие под общей крышей. Сама планировка дома тоже оказалась неудачной: гостиная располагалась на нашем этаже, и Эми была как бы отделена ото всех, постоянно просиживая в своей комнате.
Тони и его семья были намного более религиозными, чем мы. Они посещали синагогу и готовили кошерную еду. Я следила за праздничными днями и водила детей в синагогу, когда они были младше, но мы все же не были консервативными верующими. Тони и его дети всегда ели вместе, в отличие от нас, и он очень гордился их семейными праздниками во времена, когда его жена еще была жива. Мой опыт был совершенно противоположным. Даже когда мы с Митчеллом все еще были женаты, семейное времяпрепровождение было редкостью. Хотя Синтия и остальные часто приходили в гости, мы были раздроблены – после развода это только усилилось. Для Эми «семья» стала скорее романтической идеей, а не осязаемой реальностью. Нас осталось трое, и она отчаянно защищала этот союз. Мне казалось, что она полностью утратила веру в семейную жизнь, словно никогда ее не видела. Все больше и больше времени она проводила с друзьями, а дома упрямилась и много работала.
Эми и Тони никогда не ладили. Она считала его скучным и морально подавляла, так что он сразу понял: вторым отцом ему не стать. Наоборот, он шел ей на уступки, как и я делала с его детьми. Налаживание отношений с новыми членами семьи – это ходьба по минному полю. Теперь, вспоминая те два года, я понимаю, что для Эми они были кошмаром: она не могла найти себе место ни во внешнем мире, ни в собственном доме.
Весь дом был выдержан в нейтральных тонах, но Эми выкрасила свою комнату в ярко-синий. Это выглядело лучше, чем черные стены, которые были в ее комнате в Гринсайд-Клоуз (ей стало неинтересно на полпути, так что стены остались незаконченными и нам пришлось передвигать ее кровать-стенку, чтобы скрыть этот ужас). Она всегда отлично рисовала и, как и я, любила японскую живопись. На стене ее спальни на Гилдаун-авеню красовалась перерисовка картины Хокусая «Большая волна в Канагаве», которую она взяла из моей книги. Это выглядело красиво, однако совершенно не сочеталось с остальным домом.
Так получилось, что именно комната Эми была в нем самым уютным местом. Когда ко мне приходили друзья, а ее не было дома, то мы сидели в ее захламленном жилище и сплетничали. «Мамочка, ты опять в моей комнате была?» – возмущенно спрашивала она. Возмущение было справедливым – обычно это я ругала ее за вещи, которые она «одалживала» из моего шкафа.
Примерно в это время я заметила очередные изменения в Эми. Она стала более дикой, однако я не понимала, в чем именно. Я была не в восторге от компании, с которой она связалась, а когда мы жили в Гринсайд-Клоуз, я пару раз ловила ее за курением на заднем дворе. После нравоучений она обнимала меня и говорила: «Прости, мамочка, я так больше не буду, мамочка». Но я знала Эми и понимала, что если она захочет, то продолжит свое дело.
В нашем доме никогда не водился алкоголь, даже когда мы с Митчеллом еще были вместе. Митчелл почти не пил, а я хоть и могла пригубить пару бокалов вина, но не была большой любительницей выпить. Я понимала, что Эми ведет себя куда разгульнее наедине с друзьями – как и все дети, – но никогда не замечала пропажи алкогол