Кухня была не тронута с нашей последней встречи. Я взглянула на разложенные на столе фотографии и прошла в гостиную. Джейн и Митчелл уже были там – Джейн сидела, уставившись на диван. Наоми оставила на нем пять комплектов одежды и записку. Эми должна была пойти на свадьбу Ника Шимански 24 июля, а Наоми как раз уезжала на фестиваль за день до этого. «Повеселись, увидимся в понедельник», – написала она. Я стояла и смотрела на вещи, желая увидеть их на теле Эми.
Ричард пошел в студию на втором этаже, а позже признался, что обругал единственное фото Эми в доме всеми плохими словами. Такой взрыв эмоций был нормальным. Я тоже много раз мысленно ругала Эми за ее смерть. «За что ты так со мной?» – спрашивала я. Но время шло, и я все больше думала, как больно было Эми всю жизнь, раз она дошла до такого, – принять это было сложнее. На кухне не было ни крошки еды. В шкафах были лишь сотни пакетиков мармелада Haribo.
Спальня Эми не изменилась с момента ее смерти – на подушке даже осталась вмятина от ее головы. Ее стошнило в туалете, но никто и не подумал убрать там перед нашим приходом. Еще один душераздирающий момент. Ричард нашел испанскую гитару около ее кровати. Я открыла шкаф и достала оттуда все, с чем ассоциировала свою дочь: поношенные балетки, пару поло из ее коллекции для Fred Perry и два розовых бомбера для боулинга с вышитыми на них «Amywoo». Все остальное было ерундой. И мне не терпелось оттуда уйти. Бродя по комнатам, мы услышали, как фанаты поют «Back To Black» у ворот дома. Я замерла на лестнице, слушая их. Это было прекрасно, все внутри меня сжалось.
В последнюю ночь Шивы мы решили немного отвлечься от похорон и воспеть жизнь Эми в Jazz After Dark в Сохо – ее любимом пабе. Я радовалась сквозь слезы и наслаждалась вечером. Что может быть лучше, чем выступление Марка Ронсона и моего племянника Габриеля в качестве барабанщика, растворяющих нашу печаль в песнях Эми. Некоторые газеты написали, что нам не положено было устраивать этот праздник. В память об Эми я показываю средний палец всем, кто указывает семье, как ей следует переживать горе.
Теперь об Эми мне всегда напоминает ее музыка. Она мне очень нравится. Я люблю Эми, и моя жизнь не будет без нее прежней. Но она ушла, добившись всего, о чем большинство людей, а особенно женщин, могут только мечтать. Я часто вспоминаю строчку из интервью Эми: «Я буду петь, пока не умру», – хихикнула она. Она всегда хотела оставаться верной себе. Храни тебя Господь, Эми. У тебя получилось.
Эпилог. Жизнь после Эми
На дворе 9 утра, и в это чудесное апрельское утро 2014 года я высовываюсь в открытую дверь фиолетового самолета, летящего в четырех километрах над кембриджскими полями. Ветер бьет по моим лицу и телу – зачем же я вообще согласилась на этот прыжок с парашютом? Я сразу же приняла это предложение в 2013 году. А почему бы и нет? Жизнь дана для того, чтобы жить, и я решила, что склероз не помешает мне попробовать себя в этом деле. Но то были лишь разговоры. Теперь, перед прыжком, я чувствую себя иначе.
Отступать уже некуда. Мой прыжок уже дважды откладывался из-за непогоды, настала третья попытка. Пару минут назад, когда самолет только начал подниматься в небо над деревушкой Марч, превращаясь в маленькую отдаленную точку, я пыталась выкинуть из головы мысли о силе притяжения. Сейчас мои ноги бессильно свисают над пропастью. Я боюсь смотреть вниз, поэтому сжимаю зубы и поднимаю взгляд в голубое небо. Внутри все сворачивается, но, прежде чем я успеваю испугаться, опытный инструктор, пристегнутый ко мне, прижимает мою голову к себе и выбрасывает нас из самолета.
Мои глаза сощурены в панике, а руки плотно прижаты к груди. Ветер визжит вокруг меня, я падаю, падаю, падаю, испытывая то леденящий страх, то полнейший восторг. На скорости 200 км/ч я едва могу вдохнуть, твердая земля становится все ближе. Наконец парашют раскрывается, и мы начинаем медленно спускаться вниз – я понимаю, что вернусь домой в целости. Всю жизнь буду рассказывать об этом.
Прыжок с парашютом стал заключительным событием в цепочке празднований тридцатилетия Эми. При всем желании я не смогла бы не согласиться на сбор денег для Фонда Эми Уайнхаус, который мы с Митчеллом основали после ее смерти. Спустя три года после основания фонда, из идеи, пришедшей нам в головы спустя пару месяцев после кончины Эми, организация стала местом помощи множеству молодых людей – но об этом я расскажу позже.
Добираться до этого дня было и весело, и непросто. За годы после смерти Эми я смирилась с очевидным для меня фактом: я потеряла Эми задолго до ее ухода. Боль от ее кончины никуда не делась – не думаю, что какая-либо семья сможет пройти через такое, не поранившись. Мы с Митчеллом переживаем гибель дочери, Алекс пытается смириться с потерей сестры – и это не говоря о дядях, тетях, бабушках, дедушках и, конечно, друзьях. Мне говорят, что и мир потерял невероятный талант, но это переживания для других. Эми просто была моей старательной маленькой девочкой с большими мечтами.
В 2011 году, сразу после похорон, когда мы вывезли вещи Эми из дома на Кэмден-Сквер, Ричард и я полетели во Флориду. Путешествие было запланировано задолго до ужасных событий, и мы решили ничего не отменять. Я верю, что жизнь не должна останавливаться, как бы сложно вам ни было, и Эми бы точно не хотела, чтобы я сидела и тонула в бесконечной скорби. Тем летом не было места для отдыха лучше, чем Майами и Флорида – моя точка равновесия в хорошие и плохие времена, место, которое мы с Эми открыли вместе, и место ее судьбоносного брака с Блейком. Поездка туда тем августом с осознанием, что Эми больше нет рядом, придала ему еще большее значение. Боль все время давала о себе знать. Все напоминало о ней – например, бассейн Джоан в Бока-Рэйтон или Коллинс-авеню в Майами. Мы говорили об Эми и плакали. О моей дочери можно сказать одно: историй она нам оставила множество.
Как только мы начали расслабляться, нашу поездку прервала еще одна смерть члена семьи. Мама Ричарда Дорин умерла, пока мы были за границей, и нам, к несчастью, пришлось вернуться с отдыха и вновь скорбеть и организовывать похороны. Из-за жизненных обстоятельств я нечасто общалась с Дорин, однако знала, что в ее сердце есть для меня место, а в моем – для нее.
Мы вернулись в США в сентябре 2011 года, на этот раз в Нью-Йорк, чтобы прийти на шоу Андерсона Купера и обсудить проблему зависимостей и Фонд Эми Уайнхаус, который тогда находился на стадии разработки. Все по-разному справлялись с горем, и Митчелл решил бросить все силы на развитие проекта. Его желание действовать не угасло после кончины Эми – наоборот, оно усилилось. Сегодня фонд является не только пионером в своей области, но и позитивной объединяющей силой для всей нашей семьи – наверное, единственной частью жизни Эми, в которой мы все стали как одно целое.
Когда мы сидели в аэропорту, возвращаясь из Нью-Йорка, случилось необычное. Мы заказали бургеры и ели их, болтая, пока не объявили наш рейс. Вдруг из динамиков едва слышно заиграло вступление к «Back To Black». Мое сердце защемило от гордости и боли. Я взглянула вверх – белое перышко вальсировало в воздухе и медленно опустилось на бургер Ричарда. Я улыбнулась. Мне хотелось верить, что это дух Эми. Плевать, что на это скажут другие. Когда ты теряешь ребенка, то начинаешь все время искать его присутствие. Побороть боль любыми способами – вот мой девиз.
Это началось через несколько дней после смерти Эми – пока Митчелл произносил траурную речь, на плечо Келли Осборн села черная бабочка, улетев затем порхать по всему залу на кладбище. Два дня спустя, когда я, Митчелл, Джейн и Рэг сидели дома у Мелоди, в окно залетел дрозд и уселся Джейн на ногу. Мы попытались выпустить его в сад, но он продолжал возвращаться и садиться рядом с нами. Митчелл говорит, что иногда он чувствует Эми, которая что-то шепчет ему на ухо. У меня же она всегда в мыслях и снах. Мне нравится думать, что она рядом.
Мы с Ричардом также приняли решение не отменять свадьбу, назначенную на 17 сентября. Мы думали над уместностью мероприятия, потому что Ричард боялся осуждения людей за нашу спешность, ведь Эми умерла совсем недавно. После долгих обсуждений мы решили, что не обязаны думать о мнениях других людей и чувствовать вину за желание быть счастливыми. Разговоры были непростыми, потому что вынуждали меня вновь задумываться о том, что я могла сделать иначе. Однако постепенно они сменились успокаивающим чувством примирения.
Наша свадьба прошла замечательно, без вмешательства журналистов. Именно этого мы и хотели. На регистрацию в ЗАГСе Энфилда пришли Алекс, Рива, Майкл, его девушка Джессика и мой папа Эдди. После мы устроили семейный ужин, где произнесли тост за Эми. Всего пару месяцев назад она сказала, что не сможет прийти, но я, наоборот, ощущала ее присутствие на протяжении всего дня.
За пару дней до этого у Эми был день рождения – сложнейший для нас день. К счастью, я провела его, окруженная поддержкой семьи и друзей. В последний раз я видела Эми лежащей в морге – и вот наконец нечто светлое и счастливое пришло на замену этому мрачному воспоминанию. Не скажу, что полностью. В отличие от большинства семей, потерявших близких, об Эми нам напоминали постоянно: кругом играли ее песни, ее рисовали на стенах Лондона, по телевизору показывали документальные фильмы. В силу своей неожиданности эти вещи заставляли меня огорчаться и напрягаться. Недавно Рива сказала, что поначалу тоже испытывала стресс – однажды, спустя месяц со смерти Эми, она даже попросила официанта в ресторане выключить «Back To Black». Думаю, что со временем все мы перешли от боли к восхищению. «Это моя дочь, – думаю я теперь. – Разве она не чудо!»
Одной из главных проблем для меня было стараться не узнавать ничего лишнего об Эми. Из-за того что ее жизнь была достоянием общественности, никто и не думал, что нас ранит публичное обмусоливание интимных подробностей. Что ж, это не так. Эми никогда не хотела, чтобы ее жизнь обсуждали, пусть ей и не удалось этого избежать.