И нужно так буднично и обыденно услышать это от психиатра.
«Бабушка немножко сошла с ума».
Понятно всё. Для психиатра это обычный случай. Не самый сложный.
Но как понять, что теперь это про твою маму!.. Про твою родную любимую маму, при расставании с которой в детстве ты днями напролет рыдала и нюхала ее рубашку. Про маму, которую ты всегда в самых трудных ситуациях мысленно звала на помощь. И которая приходила и помогала. Про маму, которая всегда была строга в мелочах, но в самых сложных ситуациях не ругала, а поддерживала.
Про твою маму! Которая твоя мама, и всё!
– Ваша еще божий одуванчик по сравнению с моей матерью, – вдруг говорит психиатр. – Моя два раза квартиру поджигала. С ней уже много лет справиться могут только в специализированном отделении.
Так страшно и буднично это говорит…
Такая жизнь. Сапожник без сапог. Психиатр с огромным опытом лечит других, а вылечить свою маму не может. Потому что вылечить от этой болезни невозможно.
Лекарства я купила. Капли в воду накапала. Еле-еле изловчившись, чтобы мама выпила именно эту воду.
О таблетке в таком ее состоянии речи пока не идет. Не возьмет она таблетку.
Еще час или два.
Потом немного притихает. Удается уговорить на таблетку одновременно с собственным глотанием пилюль. Только у меня вместе витаминов теперь глицин форте и гомеостресс. Но и они уже не берут меня.
Еще немного, и мама засыпает. Прямо в одежде. Поперек кровати. Но что-то менять сил нет. Укрываю ее. И всё…
Свободных профессиональных сиделок, умеющих работать с дементными больными в острой стадии сосудистого психоза, у волшебной медсестры, которой звонила психиатр Елена Александровна, в наличии не оказывается. Но и выхода нет. Утром мне ехать к отцу. А оставлять маму одну – и теперь это стало окончательно понятно – совершенно невозможно.
Приходится рисковать и соглашаться на сиделку без опыта.
Так утром у нас на пороге появляется киргизская женщина Айнагуль, которую через своих проверенных людей нашла медсестра Аня.
Айнагуль разрешает и себя звать «Аней», понимая, что ее настоящее имя пожилая больная женщина не запомнит.
Представляю «Аню» своей подругой, которая приехала в Москву «погостить».
– А у тебя свой дом есть? – подозрительно спрашивает мама.
Лекарства вроде бы действуют, но уверенности в ее спокойном поведении все еще нет.
– Есть, – подтверждает Айнагуль.
И я захлопываю за собой дверь, чтобы хоть как-то перевести дыхание, собраться и ехать в реанимацию к отцу.
Главная задача сиделки – регулярно давать лекарства.
Остальное – есть, ходить в туалет – мама пока может сама.
В тот день и на следующий, днем и ночью, я срываюсь с работы и из дома, когда мать не берет у сиделки лекарство и выгоняет «мою подругу» из дома.
– Иди к себе домой!
– Нечего по чужим домам шастать!
И всё по новому кругу.
Пока нашими с сиделкой общими усилиями, после всеми правдами и неправдами скормленной таблетки мама не успокаивается. Надолго ли?..
Айнагуль смотрит на фотографию молодых мамы и папы.
– Культурная, видно, женщина! – сочувственно произносит она. Что совершенно не вяжется с нынешним видом мамы.
Мама от таблетки засыпает, а я, измученная, бреду домой. В ожидании того, что через несколько часов или утром всё повторится сначала.
#комментарий_врача
Мария Гантман
Нежелание человека идти к врачу – это не повод лишать его медицинской помощи и оставлять в очевидной опасности. Закон предоставляет сотрудникам государственных служб возможность помочь вашей семье, даже если пациент не понимает, что с ним происходит.
Люди со снижением памяти, которые понимают, что с ними происходит, идут к врачу охотно. Однако большинство пожилых с деменцией не осознают, что с ними что-то не так, и объясняют свои проблемы внешними обстоятельствами. Например, «я не помню, какой сейчас месяц и год, потому что мне этого не надо», «вещи пропадают, потому что их все время крадут», и т. п.
Обычно гораздо легче уговорить пациента пойти к неврологу, чем к психиатру. Но многие отказываются идти к любому врачу с жалобами на забывчивость. Можно найти другой повод для посещения врача: например, бессонница, головокружение или необходимость пересмотреть длительный прием лекарства. Иногда удается уговорить пациента пойти к врачу «за компанию» с супругом, чтобы обследоваться вместе.
Бред с точки зрения медицины – это мысль, возникающая не в ответ на реальные события, а сама по себе, в которой человек полностью убежден и которая не поддается коррекции. Например, воруют вещи. Такие бредовые идеи, необоснованные обвинения родных – это симптом болезни.
При общении с пациентом с бредом, когда вас в чем-то обвиняют, нужно строго следовать правилу – не спорить и не соглашаться! Не нужно тратить энергию на тему бреда. Больного можно только пожалеть и признать его чувства. И постараться переключить внимание больного человека на что-то другое.
Галлюцинации – восприятие объекта, которого нет, как реального. Импульс идет не от слуха и зрения а возникает в поврежденном головном мозге, который страдает при деменции.
Как себя вести при галлюцинациях ваших близких? Не разубеждать. Больной человек четко видит объект и считает, что это с вами что-то не так, если вы его не видите. И в этом случае важно переключить внимание. Часто после переключения внимания галлюцинации исчезают.
Неуместное сексуальное поведение больного с деменцией. Многие родственники стесняются рассказывать об этом врачу, и, к сожалению, не все врачи реагируют на эту проблему адекватно.
У больного с деменцией отмирают нервные клетки, отвечающие за регуляцию взрослого, ответственного поведения, и растормаживаются более глубокие отделы мозга, которые отвечают за сексуальное поведение. Данная проблема никак не связана с качествами личности человека, это вопрос не морали, а физиологии, вопрос разрушения головного мозга. И так как у них сдвиг ориентировки во времени «назад», то когда рядом с пациентом оказывается молодая женщина, похожая на его жену в молодости, а он считает что ему не 80, а 40 лет, то пациенту трудно понять, что это не жена, а его дочь.
Важно все рассказать врачу, безопасней назначить препараты, снижающие активность пациента, подобрать компромиссную дозу для того, чтобы его здоровье не страдало и чтобы за ним можно было спокойно ухаживать.
@моя_история
Юлия Баева, село Диканька
Тут народ волнуется, что я о маме молчу.
С мамой всё в полном порядке!
Снесла себе кожу на ноге, так усердно пыталась воткнуть ее между кроватью и столом…
Налила водички в мЫсочку со своими любимыми семечками.
– Мамулик? Ааа нащо?
– Нуу… Может, они прорастут?
– Жареные?
– Пожалуй, ты права… Что-то я не подумала…
Утром опять орет вся в панике!
Лежит на кровати. Руками из последних сил вцепилась в когда-то намертво прикрученные моей подругой к стене и кровати ходунки. Это мама тогда закапризничала, что ей за что-то надо цепляться, когда она с кровати поднимается.
Так вот держится она за них и орет со страшной силой. Что надо быстро! Очень быстро!
– Что, мама? Что делаем быстро?
– Отцепи меня от ЭТОГО! А то у меня уже нет сил держаться!!!
– Мамочка, отпусти руки! Просто отпусти!
Отпустила…
Выдохнула с облегчением.
– Надо же… И не упала?..
– Ну куда бы ты упала, ма?..
Так и живем.
Замоченные семечки запретила забирать.
Будем ждать, когда прорастут…
Глава 10. «В делирии»
Все дни, пока отец в реанимации, я жду, что сейчас он придет в себя после операции и всё будет как прежде.
Да, он будет слаб. Да, придется заниматься реабилитацией. Но еще чуть, и ко мне вернется тот отец, каким он был до вторника.
Находясь рядом с мамой, я мысленно обращаюсь к отцу:
– Ты же не можешь меня одну с ней оставить… Ты же не можешь оставить меня одну, папа!
В те минуты, когда посетителей пускают в реанимацию, видеть отца в таком состоянии мучительно. Все время спит, неестественно запрокинув голову. Осунувшееся лицо. Проступившая щетина на всегда идеально выбритом подбородке.
Реанимация – сложный конвейер. Кардиореанимация – особенно.
Здесь разбираться со спутанным сознанием пациентов некогда. Здесь нужно спасти и заново запустить сердце, странности с сознанием отложив «на потом». И если дежурный врач считает, что мой папа «в делирии», значит, он снова будет весь день спать на препаратах. Чтобы не навредить себе и другим.
В один из дней в реанимации меня предупреждают, чтобы я не пугалась, увидев отца с зафиксированными руками – между сном и явью он уже выдергивал приборы и вырвал катетер, чем нанес себе повреждения, и руки зафиксировали. Верю, что иначе нельзя. Приходится верить. Иначе не выдержу этого вида отца с привязанными руками…
Так проходят четыре дня. «В делирии».
На пятый, в день православной Пасхи, отец меня узнает.
– Папочка, это я! Папочка! Папочка! Кто я?
Еле шепчет:
– Лена… – И дальше еле слышно: – Как там… Надя?
Первое, что волнует отца – как там без него жена.
– Как… Как всё будет?!
Шепчу, что всё будет хорошо. Что мы справимся. Мы справимся…
Целую его лоб и руки. Тороплюсь, бормочу, что приходила каждый день, но он спал, и что родственников в реанимацию надолго не пускают.
Бормочу, оправдываясь за то, что, приходя в себя, он не видел рядом никого из близких. Это почему-то мне кажется особенно стыдным для меня, дочери. И врачам не удается убедить меня, что отец по-настоящему в себя не приходил, что спал, что сознание его было спутанным.
Но мне непереносимо стыдно.
Что отец здесь был один, без меня.
Что я плохая дочь.
Что я не спасла его, когда он в таком состоянии. Когда-то он спас меня, когда я родилась семимесячная с недораскрывшимися легкими. Врачи говорили маме, что я умру, а отец нашел других, лучших в городе врачей, привез их в выходной день в больницу, и я жива…