Мама еще хотела реализовать себя в режиссуре, репетировала новый спектакль. Уже позже актеры рассказали мне, что с ней стала случаться странная забывчивость – она могла дать режиссерские указания, а на следующий день совершенно не помнила, что сделала это. Еще я заметила, что она пытается что-то записывать, а у нее не получается, и поняла, что ей трудно сформулировать мысль.
Тогда я чувствовала беспомощность, хотела как-то помочь, но не могла. Предложения обратиться к врачу резко мамой отвергались. Категорически не хотела помощницы, чужого человека в доме. К врачу вели ее сложными способами, подключили и священника, нашего духовного отца, которому мама доверяет, сделали всё так, чтобы она не поняла, куда ее ведут. Сделали тест, МРТ, которые показали серьезные изменения, после чего поставили диагноз.
Конечно, трудно видеть, как человек меняется. Сейчас я уже понимаю, как важно первый момент не упустить. Это сложно. Для меня и брата было очень сложно переключить маму на другую жизнь – отвести к врачу, найти сиделку, наладить жизнь мамы с сиделкой. С сиделками у нас было много проблем. И обманывали нас, и воровали, и информацию желтой прессе сливали, во время прогулки им было трудно за мамой уследить.
В то время, когда мама жила одна, ее иногда подлавливали недобросовестные журналисты, желтая пресса. Звонили маме, вызывали ее на улицу, не предупреждая, снимали, фотографировали. Такая провокация! За которой я не могла уследить. Снимут несколько кадров, потом из этого непонятно что смонтируют, допишут, договорят от себя. Много домыслов было. Каждый, кто сталкивался с ситуацией болезни близкого человека, меня поймет, насколько это против всех правил – публично обнародовать съемки человека, который болен и который не может сам себя защитить.
Что нас поддерживает в такой сложной ситуации. Стараюсь молиться. Когда могу, делаю это рядом с мамой. Родственники и друзья мои и мамы нам очень помогают. И очень важно для нас сохранить образ и наследие мамы. Вместе с автором Марией Воробьевой я занималась выпуском книги «Маргарита Терехова. От первого лица», в которую вошли ее воспоминания, фотографии – много уникального материала. Сняли документально-игровой фильм «Миры Маргариты». Скоро выйдет еще одна книга исследователя творчества мамы, кандидата искусствоведения Юлии Анохиной. Также должен выйти фотоальбом с лучшими работами российских фотохудожников и нашими архивными семейными фотографиями.
Несколько лет назад у мамочки был юбилей и большой праздник в Доме кино. Три часа выступали все ее любимые партнеры, актеры, режиссеры, показывали фрагменты фильмов, поздравляли. Это было просто замечательно. Было много цветов. И я видела, что мамочка просто светится. Наутро она, правда, спросила у сиделки, почему так много цветов, но в тот момент она была счастлива. Такие моменты нужно ловить и беречь, что мы и старались, и стараемся делать.
@моя_история
Юлия Баева, село Диканька
Шшшшшшукаю!!!
Ой, как шшшшшшшукаю!!!
Ну вот первое!!! Не поломалась?
Второе – была одета в штаны и кофту, потому, надеюсь, не простудилась?
А вообще, конечно, пионЭр, люби свою ррррродину! Мать твою!
Вернее, мою…
Мать…
Мать-мать-мать, – ответило эхо!!!
Последний раз к маме заглядывала вчера ровно в полночь. Она мирно, тихо и умильно спала.
Утром нашла ее валяющейся на полу даже не около кровати!
Посередине ее комнаты!
Опппять свалилась, моя птичечка! И опять забыла, что через пять дверей доораться невозможно.
Про возможность позвонить по мобильному нЭ згадала, да.
– Я шла кошку выпустить!
– Мамммма, оба твоих кота спали в доме! Какая кошка?!
– Ну тогда я не помню, куда меня черти несли…
И ведь точнее не сформулируешь…
Валяется себе и помалкивает, моя птичечка…
– Как это – меньше лазить без палки и ходунков? Ты что, к кровати меня привязать хочешь?! Не выыыыйдет!!! Я еще НА СВОИХ НОГАХ!!!
Угу…
Валяющаяся на полу…
Но то было вчера.
А сегодня, вы говорите, крокусы цветут, да?
И тюльпаны у вас лезут, да?
Ииии редиску вы сеете?:)
Повбывав бы!:)
У меня, может, тоже крокусы с тюльпанами лезут!
Правда, под сугробами.
И только поэтому их не видно.
Не крокусы, а пеларгонии на окнах, и что?:)
Все равно – ВЕСНА!:)
Вместо заключения. Что дальше?
Дальше по-разному.
Дальше я мыла маму, которая категорически отказывалась мыться как минимум с момента госпитализации отца, к тому времени уже больше полутора месяцев. А сколько еще до этого – одному богу известно!
Сиделке уговорить маму помыться не удавалось. Пришлось мне в середине дня уезжать с работы: вечером мама мыться отказывалась еще упорнее.
Обманом завлекала ее в ванную. Убалтывала, как малого ребенка.
Она: «Не буду! Не буду! Я только вчера купалась!»
А я: «Конечно, конечно, конечно, мамочка!»
Она опять: «Не буду! Ни за что!»
Я кивала, а сама потихоньку ее раздевала.
Мыла ей голову. Мочалкой оттирала руки и ноги, подмывала. Расчесывала седые волосы. Стригла давно не стриженные ногти…
– Да, да, мамочка… конечно не будем, мамочка… чуть-чуть осталось, совсем чуть…
А потом, выйдя из дома родителей, зашла в винный магазин, купила бутылку водки, которую не покупаю никогда. И выпила. Много выпила. И все равно в себя прийти не могла. Долго не могла прийти в себя.
Дети не должны видеть своих родителей в таком состоянии. Это против природы. Не должны. Но что ж поделаешь…
Дальше – мама отказывалась разговаривать с приходящими психиатрами.
Но даже из того немногого, что врачам удавалось выудить, становилось понятно, что помнит она свои имя и фамилию. Помнит отца и меня.
Сколько ей лет – уже не помнит.
В каком городе живет, сказать не может.
И внуки время от времени сомневаются, что бабушка их узнает. Хотя на Новый год я не выдержала, попросила сиделку тихо спросить у мамы, кто это вместе со мной пришел их с папой поздравить. Мама долго путалась, но потом все же сказала, что внуки…
Еще мне удалось оформить генеральную доверенность от них двоих на меня.
Пугали большими суммами за вызов нотариуса на дом. В итоге нашла ближайшего к дому родителей нотариуса – почти в их дворе, сходила на прием, там заранее составили документ, внесли все паспортные данные, после чего нотариус пришел на дом, задал несколько вопросов, предварительно попросив меня выйти, мама и папа подтвердили, что я их дочь, что они мне доверяют, и смогли расписаться.
Теперь у меня генеральная доверенность сроком на десять лет. Нужна пока в основном, чтобы можно было снять пенсию – пин-код от своей карточки папа, конечно же, не помнит, а у мамы, как оказалось, и карточки никогда не было. Мои живущие в цифровом мире дети с изумлением разглядывали сберкнижку и не могли понять, как она работает.
Дальше – оформляем инвалидность. Двум родителям сразу. Не произнося при них слов «инвалидность» и «психоневрологический диспансер».
Тянется это уже больше половины года: шесть месяцев больные должны состоять под наблюдением в ПНД, только потом вам выдают направления на обследования других специалистов и анализы, которые нужно сдать обязательно в своей районной поликлинике и которые к моменту заседания комиссии должны быть свежее одного месяца.
Миссия почти невыполнимая. Но не всё так страшно, как мне казалось. Из поликлиники по месту жительства больного вызывается на дом врач, он же передает информацию другим профильным врачам и направляет их к вам на дом. Всё, кроме флюорографии, можно сделать на дому по полису ОМС. Флюорографию тоже по полису, но в поликлинике. Папу свозили, тем более что он в это время сильно кашлял, лучше было провериться, а маме невролог или терапевт должны написать, что в силу состояния больного это исследование невозможно.
Когда дадут группу, эту процедуру нужно будет повторять три года подряд, пока не дадут инвалидность бессрочную.
Зачем? Пока для экономии. Для двоих родителей, у которых не только неврологические и психиатрические назначения, но и сопутствующие заболевания, на лекарства в месяц уходит весьма ощутимая сумма, а при инвалидности часть лекарств бесплатная. Кроме того – стараюсь в такую бездну не заглядывать, но… – при ухудшении состояния можно будет рассчитывать и на другие бесплатные опции, о которых в своих историях в этой книге рассказывают мои добровольные соавторы, чьи родные находятся на следующих, более тяжелых стадиях деменции…
Дальше – осенью отцу вдруг становится лучше. Перестал собираться «домой, в Ростов». Вспоминает про день рождения мамы.
Но «лучше» имеет и обратную сторону. Папа несколько раз уже, стоило сиделке не уследить, отвечает на звонки на домашний номер и соглашается с предложениями звонивших – то окна чем-то замазать (это стеклопакеты-то!), то какое-то цифровое телевидение подключить. На сетования сиделки, что нужно было передать ей трубку, решительно заявляет, что он здесь «хозяин!». Приходится сиделке отлавливать этих «предлагал» на подступах к подъезду, объяснять про деменцию у несостоявшегося заказчика. А сколько таких услуг навешивают пожилым людям с разными стадиями деменции, за которым некому проследить!
Еще папа просит вернуть свой мобильный телефон. Начинает иногда нам звонить. Но кроме нас звонит и коллегам и друзьям, которых вводит в заблуждение, что вот-вот прямо сейчас придет, прилетит или приедет. Многие друзья, не зная обо всем произошедшем или зная только часть про операцию на сердце, радуются бодрому голосу отца. Назначают встречи. И потом приходится буквально не выпускать отца за порог. Потому что собирается ехать на встречу то «на метро», то «на своей машине, отдай мне ключ!»
Слышать, что врачи не разрешают ему садиться за руль, отец не хотел и не хочет. При каждой встрече со мной или внуками требует ключ от машины. Приходится делать вид, что ключ забыли. Пока проходит.