Каждый день у мужа болело сердце, а у меня голова. Казалось, кошмар никогда не закончится. Казалось, я сама медленно схожу с ума. Что дальше? Как жить? Откуда брать терпение? Было всё: и слезы, и вопросы Богу: «Почему Ты ее не забираешь?» (Прости меня, Господи, за это), и другие плохие мысли.
В августе 2018 года свекровь упала и получила перелом шейки бедра. Операцию ей сразу не сделали: не было в наличии титанового импланта ее размера. Когда дошла очередь, через три месяца, из-за проблем с сердцем и психического состояния операцию так и не сделали. Домой возвращались очень сложно. Не хотела заходить в такси, ударила санитарку, во время поездки в машине пыталась открыть дверь, орала, говорила, что везем в лес, хотела меня схватить за волосы, порвала кожаное покрытие сиденья. Представьте реакцию таксиста.
Дальше начала выходить из дома, бродить по улицам, на ходунках, просила людей вызвать полицию. Начала звонить в полицию и жаловаться на меня, будто я продала ее дом, а ее хочу вывезти в лес.
Мой муж уехал на один день в Киев, я оставила ей еду и поехала к себе. Через час раздался телефонный звонок. Криминальная полиция. Она позвонила в полицию и сказала, что я убила ее сына, а труп закопала в лесу. Вам смешно? А у меня холод прошел по всему телу. И в чем моя вина? Ухаживаю за ней, наплевав на свою жизнь. За что всё это мне?!
В другой раз, выйдя на улицу, она попросила девушку позвонить в полицию, потому что невестка над ней издевается. Полиция приехала – ее уже хорошо знали – и отвезла в психиатрическую больницу. В приемном отделении требовалась ее согласие на лечение. Как вы думаете, она подписала? Конечно, нет.
За следующие девять дней она сделала 53 звонка в полицию. И почему я сразу не спрятала ее телефон? Последние три дня (после того как нашли открытую дверь, а ее дома не было) мы уже закрывали ее на ключ на 2–3 часа, пока уходили в город. И нас снова вызвали в полицию. Оказывается, мы нарушили закон – лишили человека свободы. Нам пригрозили статьей – «до 8 лет». Наши аргументы о том, что она психически больной человек, постоянно убегает из дома, может попасть под машину, потеряться, полицию не убедили. Нас отпустили, настаивая, чтобы мы оформили над ней опекунство. Мы подали документы на опекунство, но суд отклонил: не хватило каких-то справок, а времени донести не было.
Сил не оставалось, мы взяли сиделку. Можно было немного выдохнуть – сиделка накормит, даст таблетки, поговорит. Попытки убегать из дома и звонить в полицию еще были, но сиделка оказалась внимательной. За тот месяц мы снова посетили психиатра. Я умоляла врача: «Дайте направление в психиатрическую больницу, мы не можем больше держать ее дома». Он объяснил, что пока человек сам не хочет, нельзя насильно лечить в больнице. Только если наносит какой-то вред обществу или самому себе. Я психанула: «А что, нужно ждать, пока она зарежет меня ночью?»
Психиатр поменял схему лечения, и постепенно новые препараты начали ее успокаивать. Слава Богу, состояние нашей мамы стабилизировалось.
…весна 2019 года. Психиатр радуется, что кризис миновал. Спокойна. Может, молитвы помогли? Господь смилостивился над нами. Продолжаем давать таблетки.
…лето 2019 года. Тест она прошла успешно, 28 пунктов из 30. Память, внимание, концентрация намного улучшились. Врач с удивлением признается, что это первый случай в ее практике – такая положительная динамика.
…осень 2019 года. За три месяца сделали ей зубы. Наконец может есть все подряд. Очень счастлива и постоянно благодарит меня за то, что я настояла.
…январь 2020-го. Не видим никаких признаков болезни. Настроение хорошее, память улучшилась. Нет страха, галлюцинаций. Ей даже стыдно за свое поведение: «Какая же я была сумасшедшая!» Появилось чувства жалости, сострадания, понимания, признательности и даже любви… ко мне. «Спасибо, что ты меня не бросила!»
Олег Козлов, выпускающий эфира телеканала, Санкт-Петербург – Москва
У нас в семье болели обе бабушки.
Мамина мама Галина Ивановна, бабушка Галя. Мы не сразу поняли, что с ней. Она детдомовская. Родилась в Новгородской области, переехала в Ленинград, училась в училище, работала на заводе, потом в 90-е – где-то в ломбарде. Когда вышла на пенсию, подрабатывала уборщицей в фирме. Мы с семьей тогда жили в Карельской области, виделись не часто, но всё было нормально, пока в 2002 году не умер ее гражданский муж. Она впала в депрессивное состояние. Отсутствие интереса к жизни.
Потом я поступил в университет в Петербурге, мы стали жить вместе, и я стал замечать необычные вещи: очень критичное отношение ко всему, резко смены настроения. С моей мамой, ее дочкой, у нее отношения совсем разладились. Мама пыталась как-то помириться, но бабушка только еще больше раздражалась и заканчивалось всё конфликтом.
Как-то раз зашла в гости знакомая, врач по образованию, и сразу обратила внимание на то, что что-то не так. Мы ходили в поликлинику, сдавали анализы, но все анализы и все вердикты терапевта свидетельствовали, что бабушка здорова. Позже вызвали врача из психоневрологического диспансера, он попросил сделать простые тесты – свитер надеть, чайник на плиту поставить, часы нарисовать. И сказал, что может только госпитализировать ее в Кащенко. На это мы не решились.
Потом родители развелись, в Петербург переехала мама, и мы стали жить вместе. И ситуация стала ухудшаться: бабушка могла забыть дорогу домой, появились проблемы при расчетах в магазинах, она начала спать в одежде и ходить в одном и том же, писать записки с именем и номером телефона.
Позже бабушка стала оставлять дверь в квартиру открытой. Мы забрали ключи, хотя она пыталась сопротивляться. Затем стали пропадать бытовые навыки: уже не могла готовить, нужно было водить ее в душ, помогать мыться, но в туалет еще ходила сама. С ней стало сложно поддерживать разговор: то, что было давно, она еще помнила, а недавние события забывала. Постепенно и более давние события стали пропадать из памяти. К концу года перестала узнавать себя в зеркале.
Появились суетливые движения. Вещи узлами завязывала, все время брала в руки какие-то бумажки и рвала. Оставлять ее одну уже стало невозможно. Пришлось ее ограничивать, закрывать дверь в кухню. В туалет она могла дойти, но за собой не смывала, могла еще и во всем этом руками покопаться. Ужас, в общем.
Началось недержание. Перестала узнавать маму, хотя меня еще узнавала. Прогрессировало все быстро. Мы не знали, что делать, ни у кого из родственников такого заболевания не было. Решились ее госпитализировать и тут услышали от врачей: «Что же вы так запустили».
Там в больнице бабушка и умерла.
Для меня тяжелее всего было то, что это моя любимая бабушка, я проводил у нее каждое лето, она дарила мне подарочки, прощала шалости, я точно мог сказать, что это человек, которого я люблю, а тут она стала другим человеком. И очень обидно было, что ситуация до такого дошла.
Вторая бабушка – Наталья Андреевна, мама отца. В каком-то смысле противоположность бабушки Гали. Она по жизни боец. Я ее с Фросей Бурлаковой всегда сравнивал. В Удельном парке (раньше парк Челюскинцев) всегда собирались любители народной песни. И бабушка Наташа была звездой парка, сочиняла крутые частушки, очень хорошо это у нее получалось.
Выросла в большой многодетной семье в Курской области, войну там пережили, голодное детство. Мать не давала ей учиться – «сестрам надо помогать». В каком-то возрасте уехала в Ленинград, работала в няньках, потом на фабрике «Скороход». Пережила трех своих мужей – моего дедушку и еще двух. Ее сын, брат моего отца, пропал в 90-е, что тоже добавило ей страданий. Все свои надежды связывала со своим младшим сыном – моим отцом.
Первые проявления болезни появились, когда ей было уже больше 70 лет. Стала таскать много хлама в дом. Память стала пропадать – зацикливалась на одном и том же и могла говорить об этом по кругу.
Острая фаза, в которую мы попали, началась два года назад. Перенесла бронхит, сильно ослабла. Соседка позвонила мне с известием, что бабуля лежит, а кровать вся мокрая. Бабушку госпитализировали с бронхитом, подлечили, сердце подправили, залечили аритмию. Но неврологический диагноз не поставили.
После выписки она еще жила одна, но не всегда понимала, что происходит. Однажды звонит в панике: «Меня закрыли! Мне нужно выбраться!» И отцу моему в Карелию звонит. Оказывается, она вышла на улицу, не смогла вернуться, домой завели соседи. Я быстро приехал, но сам не сразу понял, что происходит. Квартира была полностью завалена вещами – столько всего, просто не передать словами. Ключи найти было невозможно. Под вечер понял, что она меня считает не внуком, а сыном, зовет Сашей, а все попытки прояснить ситуацию не помогают. На следующий день приехал отец, и она решила, что это другой ее сын Юра.
Отец нашел платное отделение в психоневрологическом интернате, привезли бабушку туда. Когда я навещал ее, она все время злилась на моего отца: «Я о нем была такого мнения, а он меня в интернат сдал, закрыл!»
Интернат этот очень большой. Даже в платном отделении в палате лежит человек семь. Мы узнали, что можно обратиться в соцобеспечение и оформить бесплатное место в интернате, сделать индивидуальную программу реабилитации. Но социальные места нужно ждать.
Через полгода мы ее забрали домой, и она жила еще одна. Так прошло еще несколько месяцев. Но мы не знали, что после выписки надо было поставить на учет в психоневрологический диспансер, чтобы она там наблюдалась.
Приехал в ее день рождения и застал острую фазу. Все время что-то искала, не узнавала квартиру, в которой прожила всю жизнь, меня не узнавала – то я Олег, то Саша, то чужой мужик. Особенно всё обострилось ночью. Если бабушка Галя была спокойная, то бабушка Наташа то дверь пыталась выломать, то с балкона что-то бросала. И пришлось снова поместить ее в интернат.
Сейчас ей 84 года. Когда мы ее проведываем, она выглядит спокойной, узнает меня, отца не с первого раза, но тоже узнает.