Тут случилась новая неожиданность: поварешка с длинной ручкой увязла в овсянке, как в болотной топи. Встала мачтой, не отклоняясь ни влево, ни вправо. Никогда такого не видела!
«Эмбер, в каше должна стоять ложка?» – написала я подруге, разглядывая это стройное доказательство моей полной несостоятельности как кухарки.
«Разведи водичкой, – предложила она. – Думаю, в нашей столовой всегда так делают».
Не споря, я плеснула в кастрюлю воды из кружки.
«Но лучше молоком. Мы же не в столовой», – решила Эмбер добить последнюю надежду, что жижу еще можно превратить в еду.
Совет я прокомментировала забористым ругательством, но молока плеснула и принялась энергично размешивать. Горячее варево густело быстрее, чем его разбавляли, и подозрительно напоминало обойный клейстер.
Внезапно вспомнились матушкины наставления, что в красивой посуде даже невкусная еда выглядит изысканным деликатесом. Я принялась искать по полкам красивую тарелку, но Торстен явно был равнодушен к посудной эстетике. Единственную тарелку с золотой каемкой он спрятал так глубоко в полку, что пришлось вставать на табурет.
Каша плюхнулась на тарелку комом. Проверенным способом я долила водички, размешала и полюбовалась на дело рук своих. Даже в красивой посуде «дело» выглядело паршиво. С другой стороны, наплевать на внешний вид. Главное, вкус!
На вкус было ничего. В смысле, ничего хорошего. И еще пересолено.
В порыве вдохновения я добавила меда, купленного в продуктовой лавке, и с чистой совестью отправилась потчевать Зака. Не догадываясь, что его ждет кушанье смертников, простите, темных богов, он тихо дремал. Почти высохшая от жара салфетка сползла со лба и валялась на подушке.
– Зак, тебе надо поесть, – позвала его я.
– Марта, ты не в курсе, что лучшее средство от болезни – здоровый сон? – промычал он.
– Но у тебя-то сон нездоровый, – заметила я. – И пора принять снадобья.
– Опять? – Он поглубже зарылся в одеяло, словно надеялся, что кровать его спрячет от суровой сестры милосердия, причиняющей добро исключительно горькими порошками.
– Торстен! – рявкнула я. – Ты хочешь, чтобы тебе стало легче? Тогда не сопротивляйся!
Закари все-таки приоткрыл глаза (вернее, один глаз с вертикальным зрачком) и нехорошо посмотрел на поднос в моих руках.
– Я все равно тебя накормлю, – пригрозила ему.
Он все-таки сел, подложив под спину подушку, и кивнул, дескать, давайте свою еду. Поднос с тарелкой каши и ложкой был аккуратно пристроен ему на колени. Некоторое время Торстен разглядывал невразумительную сероватую жижу.
– Почему в этой тарелке?
– Красивая. Что тебя не устраивает?
– Мне как-то давали песика на пару дней, я кормил его из этой тарелки…
– Полагаю, горничная хорошенько ее отмыла. Я сама эту кашу сварила, проверила чистоту посуды и налила тебе никем не облизанной поварешкой, – стараясь сохранять спокойствие, что было поистине сложной задачей, проговорила я. – Что еще не так?
– Когда ты научилась готовить? – недоверчиво спросил он.
– Полчаса назад, – сухо ответила я.
– Попробуй! – потребовал он и сдвинул тарелку в мою сторону.
Ей-богу, как король из мутных времен драконовых войн, когда всех без разбору правителей травили. Слугам приходилось снимать первую пробу, чтобы его величество не отдал душу прародителям от какого-нибудь невинного чая.
– Я уже пробовала. Принцип двадцати минут не нарушен.
– Еще раз, – настаивал Закари, как капризный ребенок.
– Да без проблем! – психанула я, сунула палец сначала в горячее варево, а потом себе в рот. – Доволен?
– Ты засунула палец в мою тарелку? – возмутился Торстен, указав на возникший овраг посреди идеально ровной овсяной поверхности.
– Из нее уже ел песик, – напомнила ему. – Или надо было облизать твою ложку?
– Могла бы другую взять, – проворчал он.
О том, что вторая из двух имеющихся в доме ложек утопла и лежала на дне кастрюли, я предпочла умолчать. Лучше не говорить Закари, что его собираются накормить кашей из мельхиорового столового прибора, бранных ругательств и смеси воды с молоком. Никто и никогда не открывает секретных ингредиентов коронных блюд.
Он все-таки взялся за ложку и осторожно ковырнул застывшую на поверхности каши глянцевую корочку.
– Что ты там разыскиваешь? – не удержалась я.
– Кашу, – тяжело вздохнул он и действительно попробовал варево на вкус. – Как сладкая еда может быть пересоленной?
– Да демоны тебя дери, Торстен, ты достал уже придирками! – вызверилась я. – Тебя, может, из ложки накормить? От каши еще никому не стало хуже!
Вообще-то спорное утверждение, но хотелось искренне верить, что Закари переваривает все: размороженные устрицы, невыносимо острое сартарское рагу, серебряные гвозди и овсяную кашу, сваренную женщиной из рода Варлок по рецепту Эмбер Фокстейл из известного рода черных ведьм.
Закари, видимо, чуток обалдел, что на него наорали, и начал молча есть, не жуя, а только глотая. Внезапно он подавился и замахал рукой:
– Воды!
Я поспешно сунула ему стакан с водой. Он запил и снова взялся за ложку. Теперь уже жевал, изредка вытаскивал чешуйки от овсянки и каждый раз сопровождал этот процесс выразительным взглядом.
Откуда мне было знать, что овсянка имеет свойство раздеваться во время варки? Какая, оказывается, бесстыдная крупа!
Снадобья Закари принял безропотно. Видимо, смирился с бесправной ролью больного, съехал по подушке и без сил прикрыл глаза. Хотелось верить, что послушно усваивал еду, а не составлял мысленное завещание.
Вечер и ночь выдались дивные! Порошки не помогли облегчить лихорадку, и Зак горел. Он больше не сопротивлялся ничему: ни холодным салфеткам на лбу, ни влитому в рот из отмытой ложки витаминному снадобью, ни даже намазанному на лицо составу от зуда, попахивающему сельдереем.
Под утро жар начал постепенно спадать. Я позволила себе сходить в ванную, переоделась в одну из рубашек Закари и решила, что секундочку полежу на соседней подушке, чтобы не нестись из гостиной и не проверять его каждые десять минут… В сознание вернулась резко, от ощущения, что проспала что-то крайне важное.
В окна заглядывало прозрачное осеннее солнце, нежданное после затянувшейся непогоды. Бледный свет ночника растворился в его лучах. Зак спал на спине, закинув руку за голову. Он по-прежнему выглядел ужасно больным. Лихорадка прошла, но хворь никуда не делась.
Привстав на локте, я сняла высохшую салфетку с его лба и с превеликой осторожностью легонечко прикоснулась ладонью. Торстен резко раскрыл темные глаза цвета переспелой черешни. Некоторое время в гробовом молчании мы смотрели друг на друга.
Внезапно его зрачки расширились, на горле сократился кадык. Рука над головой сжалась в крепкий кулак, на запястье напряглись мускулы. Казалось, усилием воли Зак удерживал себя от соблазна проверить, насколько тонок батистовый покров, прятавший мое тело. А мне внезапно приспичило, чтобы он действительно проверил…
– Жар спал. Хочу умыться, – без пауз пробормотала я и откатилась на другой край кровати. – Тебе еще нельзя в купальню. Надо, чтобы кожа поджила. Сейчас вернусь и помогу обработать пятна мазью…
– Марта, – тихо позвал Закари.
– Что? – быстро оглянулась я. – Принести воды или?..
– Открой, пожалуйста, комод, – перебил он таким вежливым тоном, что я моментально прикусила язык и пошлепала к комоду.
– Какую полку?
– Верхнюю.
Именно так и поступила. Выдвинула верхний ящик, из которого ночью не глядя выудила рубашку, и спросила:
– Что тебе достать?
– Штаны.
– Какие? – придирчиво уточнила я.
– Любые! – в его голосе внезапно прорезалось раздражение. – Просто достань штаны и надень их!
– Да я в них утону!
– Тем лучше, – прошептал он, прикрыв глаза ладонью.
– Кто ты, святой брат, ни разу не видевший женских коленок? – скривилась я и, задвинув ящик, ушла в ванную.
Не знаю, что за приступ благочестия случился у Закари, но я оделась в академическую форму, и в спальню вернулась исключительно приличная: в брюках и рубашке. Осталось нацепить драконий медальон, и хоть сейчас на практикум по темным искусствам. Тот как раз начинался через полчаса. Накануне я предупредила Эмбер, что, скорее всего, не появлюсь на занятиях, и подруга обещала прикрыть меня перед деканом.
– Надеюсь, теперь мой вид достаточно скромен, господин Торстен, чтобы помочь вам с мазью от пятен? – спросила я. – Вставай. Давай лечиться.
Он что-то пробормотал себе под нос, но сел на кровати и спустил ноги на пол.
– Снимай рубашку, – деловито скомандовала ему, взяв с подоконника жестяную банку с мазью. – Сейчас полечимся, и пойду добывать нам завтрак.
– Опять будешь готовить? – насторожился Закари, только начав раздеваться.
– Не мечтай.
– Еще много осталось каши? – его голос дрогнул.
Целая кастрюля, но полагаю, мне просто не удастся расковырять овсяные топи и не лишить этот дом последней столовой ложки.
– Вчера я устроила особый сервис для больного, помирающего от лихорадки, – пояснила я. – Сегодня ты не помираешь, поэтому не буду тебя сильно жалеть и принесу еду из таверны.
– Спасибо, – искренне поблагодарил он, кажется, испытав такое облегчение, что должен был вмиг исцелиться просто от радости.
К сожалению, радость от ветряной оспы не лечила, а только витаминная настойка, пахнущая сельдереем мазь и время.
Закари стянул рубашку одним гибким движением и, поднявшись на ноги, повернулся спиной со сложным рисунком на лопатке. При взгляде на него сестра милосердия во мне мгновенно померла. Невозможно в принципе строить из себя «сестру», когда смотришь на красивую мужскую татуировку.
Я зачерпнула мазь и для чего-то предупредила:
– Начинаю.
Прозвучало странно, вроде как объявила: «на старт, внимание, марш». От первого прикосновения Закари вздрогнул.
– Больно? – Я быстро отдернула руку.
– Мазь холодная, – ответил он и добавил ворчливо: – Руки тоже.