– Не обмерзнешь!
Прикасаться к обнаженному телу Торстена оказалось неожиданным опытом. В замешательстве легкими касаниями я намазала ему спину там, где было необходимо. Зачем-то почесала себе нос, чуток обмазала заодно себя липкой пахнущей сельдереем гадостью и под благовидным предлогом сбежала умываться ледяной водой, оставив больного наедине с жестяной банкой мази.
День прошел тихо и невыразительно: между приступами жара у Закари и моими приступами немедленно привести его в чувство жаропонижающим порошком. По дороге в таверну я тишком избавилась от испорченной кастрюли вместе с кашей, а по возвращении убрала кухню, насколько хватило таланта домохозяйки.
Торстен отсыпался, пил снадобья и послушно подставлялся под мазь. Один раз не выдержал и попросил почесать спинку. Пришлось пригрозить, что опутаю его магической сетью и прикую к кровати.
– Серьезно? – Он посмотрел на меня над плечом.
Судя по тому, как заинтересованно блестели темные глаза, мысль ему импонировала.
– И тебе не понравится! – уверила я.
Следующим утром он встал как огурчик. В смысле, чуток зелененький и в пупырышках. На предложение намазать эти самые пупырышки бриллиантовой зеленью, чтобы совсем походить на огурец, Торстен глянул на меня, как голодный дракон на упитанную жертву. Стало ясно, что побочного эффекта в виде нормального чувства юмора ветряная оспа не давала и стоит куда-нибудь смыться, пока мы друг друга не загрызли. Такой кровожадный огурец, право слово!
– Жар ушел, с банкой мази ты знаком, съезжу в общагу за чистыми вещами, – быстро предложила я. – Через пару часов вернусь. Не смей мыться!
Торстен потемнел лицом и упрямо поджал губы. Точно капризное дитя, честное слово.
– Все равно воздержись, – отсоветовала я.
За два часа вернуться не удалось – пришлось сходить на последние лекции. Как сказала Эмбер, скоро однокурсники решат, что главная ведьма бросила учебу фактически на финишной прямой, и декан на радостях вывесит на доску приказ об отчислении. Согласна полностью! Нельзя дарить людям ложную надежду.
В апартаменты я входила по-хозяйски, открыв дверь прихваченным утром ключом – все равно Торстену нельзя высовываться на улицу, и обнаружила его в кухне. Дверцы всех шкафчиков были открыты, а сам Закари, сидя на корточках, что-то искал в кухонной тумбе.
– Привет? – с вопросительной интонацией произнесла я и поставила на кухонный прилавок сумку с едой из студенческой столовой.
Все сугубо диетическое: супчик, овощи, пресловутая кашка и мясо. Вареное, а не жареное. Не то чтобы больным ветрянкой был противопоказан сочный стейк с кровью, но в нашей столовой таких изысков просто не готовили.
– Ты не в курсе, где кастрюля? – спросил Закари, поднимаясь, и невольно я заметила, что болячки от ветрянки, практически сошли с его лица. – Она исчезла.
– Зачем она тебе? – напряглась я.
– Хотел избавиться от овсянки. Или овсянки больше нет?
– Кастрюли у тебя тоже больше нет, – осторожно призналась я, начиная подозревать, что посудина очень ему ценна. – Она какая-то особенная?
– Особенная, – согласился Торстен. – У нее две ручки.
– Как и у всех кастрюль.
– Что с ней случилось? – Осознав тщетность поисковой кампании, Закари поднялся.
– Применили по прямому назначению, поэтому с ней случилась каша…
Внезапно я поняла, что совершенно забыла про утопленную ложку, когда прятала овсяное болотце в уличный мусорный короб.
– И одной столовой ложки у тебя тоже больше нет, – добавила через паузу.
– С ней тоже случилась каша?
– Она оказалась случайной жертвой, – туманно пояснила я.
– Ты ее выбросила вместе с кастрюлей, – с доброй долей иронии заключил Закари.
– Ее было не выкопать. У тебя еще есть три вилки и много тарелок, так что нам не придется ковыряться в столовских коробках руками, а я все равно не ем супы, – в духе своей матушки, которая сначала говорила дурные новости, а потом пыталась найти в них что-нибудь позитивное, объявила я. – Но ты же ешь вареное мясо?
– Нет.
– Я хотела сказать: ты точно ешь вареное мясо, – исправилась с доброй улыбкой кровожадного знахаря. – Других деликатесов сегодняшнее меню не предполагает.
Пока я переодевалась в удобный домашний костюм, Закари внезапно проявил хозяйственность и накрыл на стол. Ну как накрыл: вывалил все из коробочек в общие тарелки, деликатно проигнорировав кашку, и отнес поднос в гостиную. Ужинали мы, сидя на диване, пристроив поднос посередке.
Как ни странно, жевал Торстен с большим аппетитом. Видимо, по сравнению с овсянкой моего авторства любая еда действительно казалась деликатесом, даже столовская без особой кулинарной фантазии.
– Я с утра уеду на занятия, – предупредила я. – Иначе потом с долгами не разберусь.
– Вернешься? – небрежно уточнил он.
– Да, но поздно. По пятницам лекции до вечера, – таким же будничным тоном отозвалась я, словно мысль провести в маленькой квартирке целые выходные, пока Заку нельзя выходить из дома, вовсе не вызывала во мне смешанные чувства.
После ужина я объявила, что пора полечиться, и заставила Закари скинуть рубашку (ту самую, в которой сама рассекала по дому с утра). Вообще-то лечиться мы собрались в гостиной с огромными окнами. Как представила, что подумают жильцы в соседнем доме, стоящем на другой стороне переулка, так сразу взмахом руки задернула портьеры. Те закрылись с шелестящим звуком, отрезав квартирку от внешнего мира.
Пятна на спине у Закари подживали плохо. На позвоночнике осталась пара досадных шрамов-оспинок.
– Чесался? – проворчала я.
– Я бы не посмел, – отозвался он. – Ты же обещала меня приковать к кровати.
– И тебе понравилась идея.
– Согласен, идея задорная, – в голосе Закари прозвучала улыбка.
– Остальное сам, – скомандовала я, закончив обрабатывать спину.
– Устала причинять добро? – хмыкнул он.
– Святые демоны, поворачивайся! – огрызнулась я, а Торстен возьми и действительно повернись, чуть не вмазалась в его подбородок носом. – У тебя голова не закружилась? Может, сядешь?
Он послушно опустился на диван. Без всякого смущения я встала между его коленей, заставила поднять голову и с серьезным видом начала накладывать мазь. Зак и не думал закрывать глаза, смотрел внимательно и пытливо, словно что-то пытался разглядеть в моем лице новенькое. Вероятно, признаки ветрянки, которой я, в отличие от счастливчика Закари Торстена, переболела еще в детстве.
Вообще-то сакраментальная болезнь в моей биографии! В тот год в башне Варлок появилось особенно много каменных драконов. Все говорили, что семью ждут большие перемены, и не ошиблись: во мне проснулась светлая магия. Родители были в восторге – в столь нежном возрасте дар проявлялся только у сильных в будущем чародеев. Радовались они, правда, недолго.
На праздник магического крещения в замок съехались десятки семей, присягнувших Варлокам. Через пару седмиц после отъезда гостей у меня началась ветряная оспа, а во время лихорадки, повергнув ковен в шок, пробудилась темная магия. Я резко сделалась ужасно уникальной. Никто не понимал, как и чему меня обучать.
– У меня нет ни веснушек, ни оспин, – спокойно ответила я на пристальный взгляд Торстена.
– Знаю.
– Тогда что ты разглядываешь?
– Пытаюсь вспомнить, чем ты мне не нравилась, Марта Варлок, – вдруг произнес он.
– Получается? – иронично хмыкнула я.
– Нет.
Внезапно у меня дрогнула рука.
– Раз у тебя провалы в памяти, милый, то позволь напомнить, – с фальшиво ироничной интонацией проговорила я. – Ты всегда считал меня дурнушкой и не видел смысла этого скрывать.
– Ты же сама знаешь, Марта… – кривовато усмехнулся Зак.
– Знаю что?
– Я врал.
Возникла странная пауза. Мы смотрели глаза в глаза. Могла ли в тот момент я вспомнить, за что не выносила Закари Торстена? Увы, но нет. Все, что я о нем знала раньше, все, что он демонстрировал людям, оказалось маской, ловко прятавшей взрослого, проницательного и демонски привлекательного молодого мужчину. Но ощущение, будто до него в моей жизни не происходило ничего хорошего, было в корне неправильным. Происходило. И многое.
– Дальше давай-ка сам лечись, господин Торстен. – Я вложила в его руку открытую банку с мазью. – У тебя неплохо получается.
– Лечиться?
– И врать тоже, – хмыкнула я.
Обычно, оставив за собой последнее хлесткое слово, моя дорогая матушка гордо поднимала голову и с видом королевы выходила из зала. Со стороны казалось, будто она боялась, что оппонент ответит едким сарказмом, последнее слово превратится во второе с конца, а ей с ходу не удастся придумать другой меткой фразы.
Втайне я всегда подсмеивалась над этой сугубо женской привычкой, но, вручив Торстену банку со снадобьем, поступила ровно как мама: нарядно одетая в чувство собственного превосходства, направилась вон из гостиной. И пришла на кухню, к раковине с грязной посудой. Прямо сказать, паршивый тактический ход, но не выйдешь же в уборную с ватерклозетом или в спальню с разобранной кроватью.
Чувствуя себя полной дурой, я не придумала ничего лучше, как начать эту посуду мыть. С помощью светлых чар. Стояла перед полной раковиной воды с плотной шапкой пены и умело дирижировала кухонной утварью. Тарелку поднять, мочалкой из морской губки потереть, встряхнуть и отправить в сушку. Идеально налаженный процесс! Чуть-чуть – и смогу написать отчет по практике магического домоводства, а потом получить золотой диплом по бытовой магии.
– Помочь? – раздался за плечом бархатистый голос Торстена с сексуальными интонациями. Обычно такими низкими, нарочито мягкими голосами предлагали помочь раздеться, а не домыть гору грязной посуды, накопленной, прости демоны, со вчерашнего дня.
Именно «раздеть» я и услышала!
Тарелка с золотой каемкой и губкой плюхнулись обратно в мыльную пучину. Звон случился непотребный. Я отшатнулась, спасаясь от брызг, но только спиной налетела на Торстена и от души отдавила ему ногу босой пяткой. Хоть бы охнул, паршивец!