Это была довольно странная просьба для женщины, с детства окруженной слугами, и Элфлед это отметила, но от комментариев воздержалась. Вошли еще две горничные, с холодными закусками и чайным прибором. Пока Шанталь демонстрировала наряды, молодые женщины отведали понемногу того и другого.
— На венчании лучше всего появиться в чем-то элегантном, но не слишком эфемерном, — заметила Элф. — Какие цвета ты обычно носишь?
Хотя все это время Честити настраивала себя на разлуку с Сином, искушение предстать перед ним во всем своем блеске было слишком велико, и она не устояла.
— Больше всего мне к лицу темно-розовый с лиловым отливом, но я не уверена, найдется ли…
— Шанталь! — Элф хлопнула в ладоши. — Правый шкаф, розово-лиловое! — Пока модистка передвигала вешалки, она призналась Честити:
— Я так ни разу и не надела это платье, хотя год назад розово-лиловое было последним криком моды. К моим волосам оно совершенно не шло.
И вот на постели было разложено восхитительное платье цвета спелой малины, расшитое узором чуть более темного оттенка. К нему Шанталь присовокупила кремовые нижние юбки с отделкой по подолу в тон платью и накладной парчовый лиф.
— Что за наряд! — вздохнула Элф. — Я просто заново влюбляюсь в него… и заново сознаю, что он не для меня. Возьми его! Этим ты отдашь ему должное, а Шанталь облобызает твои ноги — она вложила в него всю душу.
— Возьмите его, миледи! — взмолилась француженка. — Дважды в месяц леди Элфлед заказывает мне платье, и каждый раз я стараюсь превзойти сама себя. Если она его не носит, я рву на себе волосы!
Честити признала, что розово-лиловый цвет совершенно не подходит к белой коже и рыжей шевелюре Элф, а потому с чистой совестью согласилась принять этот королевский дар. Ей дали нижнее белье и отвели в соседнюю комнату, где уже была готова ванна. Девушка отпустила горничную, сознавая, что дает повод для разговоров. Однако другого выхода не было.
Раздевшись, она оглядела себя при ярком свете дня и поняла, что у Сина был веский повод гневаться. Помимо уже известных ей повреждений, на коже обнаружилось множество синяков и царапин, о которых она не подозревала. Рубцы на ногах зловеще краснели, повыше локтя отпечаталась пятерня, на виске, куда угодил кулак Пога, виднелось вздутие.
Ну и, конечно, соски. Оставалось лишь гадать, чего стоило Сину не упомянуть об этом тогда, в постели.
На миг Честити захотелось махнуть рукой на клятву и скрыться, но она напомнила себе, что Син никогда еще не видел ее по-настоящему красивой. Он заслужил это — просто на память.
Погрузившись в огромных размеров расписную медную лохань, девушка испустила невольный вздох удовлетворения. Вода была нужной температуры, с добавкой каких-то благовоний. На скамеечке рядом ожидали дорогое мыло и кусок ворсистой ткани, что служила для мытья. Все это были неотъемлемые атрибуты ее детства и юности. Честити тщательно вымылась и вымыла голову, для разнообразия благословив то, что обычно называла жалкой порослью, — мыть и сушить такие волосы самой, без помощи горничной, не составляло никакого труда.
С полотенцем на голове Честити наконец расслабилась в лохани. Это были минуты наедине с собой, короткая передышка, которую можно посвятить воспоминаниям или заглянуть в будущее. Она предпочла второе, поскольку это был насущный вопрос.
Будущее не сулило ничего хорошего. Идти было некуда — без сомнения, ей был теперь заказан вход даже в домик няни. Последняя встреча с отцом показала, что он вполне способен отречься от нее, вычеркнуть из своей жизни. «…Оставит дом и прилепится к супругу своему…» — вспомнилось вдруг. Нет, она не может прилепиться к Сину. Придется как-то выживать самой.
Эта мысль ужаснула девушку.
Чтобы выжить, нужно себя обеспечивать. Как? Пойти в актрисы? Но у нее нет никаких особых талантов, чтобы сделать карьеру на этом поприще, к тому же богемная жизнь не для нее. Если не можешь стать содержанкой даже любимого человека, то уж точно не станешь ничьей, а такая актриса работает за гроши.
На память пришел разговор с Сином по дороге в Родгар-Эбби и его план попросить помощи у старшего брата. Обелить ее имя и добиться согласия отца на брак! Если бы это было возможно! Не стоит и надеяться, особенно теперь, после шока, в который ее появление повергло Маллоренов.
На глаза навернулись слезы. Честити поспешила выбраться из лохани. Оплакивать свой удел — пустое занятие. Она расчесала и надела парик, шелковую сорочку, не в пример более благопристойную, чем дар отца или даже то, что удалось подыскать в «Доме у дороги», среди вещей неизвестной шалуньи. Тонкая, но непрозрачная, сорочка скрывала большую часть синяков. По вороту и подолу она была расшита белым по белому, а ниже локтей, где кончался рукав, была украшена тончайшими и нежными, как пена, кружевами. В ней одной Честити ощутила себя вдвое красивее.
Чулки тоже были в своем роде произведением искусства: по кромке шли крохотные розочки, подвязки — им в тон. Бог знает почему, девушка вспомнила Шефтсбери и поход в галантерейную лавку. Подумала, что можно оставить на память хотя бы тогдашние чулки и подвязки, если они еще сохранились среди вещей Верити. В старости она будет доставать их, любоваться и ронять слезу.
Она будет так одинока…
Одинока ли? А если в ней уже живет новая жизнь? Честити перепугалась до дрожи в коленях и не без труда убедила себя оставить эти мысли до более подходящего времени.
Леди Элфлед с нетерпением ждала ее возвращения и одобрительно улыбнулась.
— Тебе идет! А теперь платье. Жду не дождусь увидеть его на тебе.
Шанталь приспособила кринолин, призванный придавать подолу пышность без нескольких дополнительных слоев нижних юбок, и та единственная, что прилагалась к платью, была водворена на него и тщательно расправлена. Парчовый лиф не столько сдавил, сколько обнял стан. Честити в зеркало видела, как роскошный туалет творит чудеса с ее внешностью. Настроение ее быстро улучшалось.
Женский наряд — своего рода доспехи. На вид они не слишком внушительны, но дарят ощущение силы и власти. Самая робкая обретает уверенность, если туалет ее достаточно хорош.
— У тебя отличная фигура, а талия много тоньше моей, — без следа зависти сказала Элф. — Затянись я настолько, мне грозила бы смерть от удушья.
Наконец модистка поднесла платье к Честити так, чтобы та могла продеть руки в рукава. Когда последний крючок был застегнут, а кружева расправлены, приятный процесс был завершен.
— Превосходно! — едва выдохнула Шанталь.
— В самом деле, это твои цвета, — сказала Элф.
Честити улыбнулась своему отражению. Платье оживляло краски ее лица, умело скроенный лиф высоко приподнимал груди, но обнажал их лишь чуть больше, чем допускала благопристойность, сорочка разом и подчеркивала, и прикрывала их округлости.
Это было платье-намек, платье-обещание. При ходьбе подол покачивался, словно в плавном танце, а когда девушка присела в реверансе, окружил ее, как пышный цветок, и она засмеялась от счастья снова почувствовать себя женщиной.
— Ах! — воскликнула Элф, помогая ей подняться. — Если бы я от рождения получила такой вот дар!
— Какой?
— Дар кружить мужчинам головы.
— Да, но… — Честити ощутила, как загораются щеки, — этот дар может оказать и плохую услугу.
— Разве? — с грустью спросила Элф. — Син готов ради тебя сразиться с драконом.
Ее тон заставил Честити забыть собственные проблемы и вернуться к вопросу о том, отчего леди Элфлед Маллорен, с ее положением, приданым и внешностью, милой повадкой, в таком возрасте оставалась незамужней. Мужчины должны виться вокруг нее!
— Неужели никто не жаждет сразиться с драконом ради тебя? — осторожно спросила она.
— Возможно, кто-то и жаждет. — Элф вздохнула, но заставила себя принять веселый вид. — Осталось поколдовать над твоим виском — надеюсь, синяк не слишком проступит, — и мы сможем предстать перед моим августейшим братцем и выслушать, что он собирается предпринять. Шанталь, мой грим!
— Но я не люблю краситься, — запротестовала Честити, усаживаясь перед трельяжем.
— Я не стану слишком усердствовать, — заверила француженка, — тем более что вы отправляетесь не ко двору, а в провинцию. Поверьте, немного белил и румян еще больше преобразят вас.
Когда она выпрямилась, чтобы полюбоваться делом своих рук, Честити признала, что краска практически незаметна.
— Миледи, я отберу те платья, которые будут к лицу леди Честити и которые вы так ни разу и не надели, — сказала модистка. — Я лелеяла тайную надежду, что их все же удастся пристроить. Вам больше не придется мучиться сожалениями, наткнувшись на них в шкафах.
— Ужасное создание! — ласково произнесла Элф. — Шить наряды, чтобы мучить заказчика! В наказание избавься от этого старья.
Она махнула рукой на груду разносортной одежды, сброшенной Честити. Едва подхватив, Шанталь все выронила с криком боли.
— Я укололась!
Только тут Честити вспомнила про булавку, но модистка уже нащупала дорогую вещицу среди юбок и извлекла на свет божий.
— Ваша, миледи?
Честити помедлила, но поняла, что не в силах больше лгать и изворачиваться.
— Моя, — сказала она твердо, приколола булавку к лифу и подняла глаза на побледневшую хозяйку комнаты. — Родгар никогда не был моим любовником.
— Слава Богу! — У Элф вырвался облегченный вздох. — Не хватало только, чтобы эти двое снова перессорились, на сей раз из-за тебя. Ну что? Можем идти?
Честити еще раз оглядела себя в зеркале и затрепетала при мысли о встрече с маркизом. Одних доспехов тут было маловато, требовалось еще и оружие, чисто женское.
— Не хватает веера, — сказала она.
Веер был ей немедленно предоставлен — расписной, кремовый. Для пробы она раскрыла его и медленно сложила. Набрала в грудь побольше воздуха.
— Идем.
Родгар ждал в Гобеленовой гостиной, задумчиво глядя на пламя в камине. При их появлении он поднялся. Честити могла бы поклясться, что в его взгляде мелькнуло восхищение. Ей был отдан почтительный поклон.