Не этот, а Лалшшах, что находится на дне Красного каньона, – ныне его замели пески.
Потому что появились те, кому стало слишком интересно, что находится в глубине храма, куда дети Великой Матери спускались, дабы получить благословение и печать. Она расцветала на челе сложным рисунком, который никогда не повторялся. И в извивах линий был собственный смысл, и казалось, что если Арагами-тари постарается… самую малость постарается, то она поймет.
Что?
Это ведь так просто. Надо идти.
Ниже.
И еще ниже. Кровь пуста, поэтому тяжело. Но она ведь хочет добраться до дна, своими глазами увидеть то, что скрывается в каменной утробе запретного места? Хочет… Этого многие желали. Три сильных рода объединились, решив, что их любопытство важнее каких-то там замшелых запретов.
Экспедиция.
И еще одна.
Они пробирались глубже и глубже, пользуясь тем, что город был беззащитен против детей своих. Он выстраивал лабиринты, заставляя плутать днями и неделями, он дразнил подземными ходами, которые, правда, открывались вовсе не в сокровищницах, а в песках…
Он терпел.
Сколько умел.
Но они принесли порох и взрывчатку, уверенные, что только так могут справиться. Что там, внизу, их ждут несметные богатства. Они были беспечны, и пустыня содрогнулась от взрыва, а древняя стена, как выяснилось, имеет свои пределы прочности. Пострадала лишь внешняя граница, но…
Она позвала бурю.
Мать Ильшаи, которая была совсем молода, а потому не вышла еще в мир, чтобы выбрать мужа. Она подняла руки и запела, и другие женщины, которые тоже хранили память, подхватили песнь. И пустыня откликнулась. Она всегда помогала своим детям.
Была буря.
Она продолжалась несколько дней и ночей. Сохранились ее описания.
Три рода не перестали существовать, отнюдь, просто…
Они стали не так сильны, как прежде. А вот песчаницы лишились храма, и это было плохо. Очень-очень плохо.
Последняя.
И дверь.
Всего-то и надо – приложить ладонь, и если город признает…
Ты уверена, что признает, о великая Арагами-тари, еще недавно полагавшая себя самой мудрой и прозорливой? Ты точно желаешь пересечь черту, после которой нельзя будет повернуть назад? Ты уже узнала многое, но…
Да.
Она еще слышала те колокольчики, что пели о дороге. О том, как мать Ильшаи тратила силы, чтобы провести свой народ безопасным путем. И как оказалось, мир изменился настолько, что пути стали чьей-то собственностью, и они, песчаницы, полагавшие себя независимыми, вынуждены были просить о помощи.
Им помогли. Но у всего есть своя цена.
Цивилизация… адаптация… пора забыть дикие обряды и те времена, когда шаррахов считали богами. Мир огромен и сложен, но не настолько, чтобы видеть в каждой песчинке проявление высшей воли.
Обряды сохранились.
Отчасти.
Легенды, что передавались из уст в уста, гортанные песни… и только девочек больше не возили к храму. Какой в этом смысл? Один засыпан, другой определенно мертв и вообще выстроен древней цивилизацией, которая к нынешней имеет весьма опосредованное отношение. В любом случае, слишком опасны подобные дороги для детей.
И взрослым там делать нечего.
Нет, многие все равно приходили…
И эта девочка явилась в дом Арагами-тари неспроста. Она вошла в возраст, который называют брачным, и, согласно древнему договору, заключенному с родом Гарахо, имела право выбрать себе мужа.
Старуха была недовольна.
В ее роду хватало сильных мужчин, а желание Илльяны посетить древний город – всего-навсего блажь, и вообще надо слушать старших, а то ишь…
Слушать.
Слышать. Многое изменилось, ибо в мир пришла новая Великая Мать, и значит, Илльяна недаром учила древние песни. Она споет.
Позже.
Арагами-тари положила руки на расписанную змеями дверь. И те повернули железные головы, зашипели, угрожая.
Нет.
Древность.
Тайны.
Плевать. У нее там ребенок умирает, поэтому…
Одна из змей впилась в запястье, и стало жарко. Очень-очень жарко.
Глава 35
Приближение бури чувствовалось остро. Как и то, что нынешняя будет не чета многим. Поэтому Гарджо поспешно отгонял нехорошие мысли.
Успеют.
Пятерки гравилетов хватит, чтобы вывезти всех.
А тяжелая промышленная платформа, которая стояла в полутора лигах севернее храма, прикроет, если понадобится. У платформы хорошие щиты, аккурат для таких случаев. И значит, надо лишь ждать.
Ждать Гарджо не любил.
Умел, конечно, но вся его суть требовала бросить дом и отправиться в пустыню.
Матушка точно не одобрила бы. Да и отец, когда вернется, по шерсти не погладит, скорее хвост оторвет с усами в придачу. Долг, мать его.
Обязанности.
И две сотни полупарализованных гостей, которых надо бы разместить более-менее комфортно. Хотя вряд ли в этом имеется смысл, если они все равно в отключке? Может, пусть лучше лежат как лежится…
– Успеешь, – отец опустился на пол.
Двигался он медленно, тяжело, стало быть, противоядие, хоть и подействовало, но все равно не избавило от последствий.
Голову бы оторвать той сволочи, которая…
Какой-то он и оторвал. Несколько поторопился, конечно, но тут уж ярость требовала выхода. И вообще, Гарджо молодой, гормонально нестабильный.
Ему позволительно.
– Что успею? – Гарджо нервно щелкнул хвостом.
Буря приближалась. О ней предупреждало небо, ставшее плотным, тяжелым, будто там, в верхних слоях атмосферы, подняли свинцовые щиты, укрывая солнце и звезды от гнева пустыни.
– Все успеешь. И повоевать, и по пескам побегать… – отец медленно сжал руку.
– Как ты можешь быть таким спокойным? – не удержался и взлетел на подоконник, ненароком столкнув тяжелую матушкину вазу.
На пиратов свалит.
Им уже все равно, а ему матушка, узнай она правду, вазу долго вспоминать будет. А он ведь не специально!
– Никак, – отец медленно наклонил голову вправо.
И влево.
Захрустели кости.
– Я тоже не отказался бы от охоты, но на нас дом. И те, кто доверил себя этому дому. Сейчас мы должны помочь им.
Вопрос: как?
Если их и собирались привести в сознание, то определенно не здесь. Транквилизаторы были хороши, это Гарджо на собственной шкуре испытал. Премерзкое ощущение, когда сознание почти ясно и ты прекрасно осознаешь, что с тобой происходит, но не в состоянии и глазом моргнуть.
Нет, они отойдут.
Когда-нибудь – всенепременно, ибо любое лекарство метаболизируется, но…
– И что делать? – Гарджо поерзал, отрешаясь от далекого голоса ветра, который приглашал поиграть старого приятеля. У ветра таких множество, но с некоторыми играть ведь интересней, чем с другими.
Гарджо ветер любил.
Это весело – носиться за тенями или вот ловить когтями песчаные вихри, разбираться в запахах…
Детям положено играть.
– Для начала – спуститься в лабораторию. Надеюсь, ее не разгромили окончательно.
– А…
– Мы сделали, что должны были сделать.
Рука отца легла на плечо.
Прости, ветер, но время игр прошло. Быть может, в следующий раз? Когда здесь не станет чужаков и Гарджо сможет вернуться к себе прежнему, он с удовольствием поиграет в догонялки с бурей, а пока…
Есть лаборатория.
И две дозы измененного нейтрализатора. Кто-то хорошо поработал над препаратом, если стандартный не действует.
Есть кровь с исходным седативным.
Есть оборудование.
И голова.
А еще отец, которому, кажется, было не слишком хорошо, но он старательно не подавал вида. И другие, остававшиеся парализованными.
И тот мальчишка-пират, спрятавшийся в углу. Кажется, он ждал, когда его убьют.
Кто ж разбрасывается такими талантами?
– Иди, – отец подтолкнул Гарджо к двери. – И сделай что должно.
И да пребудут с ними всеми Древние.
В первое мгновение Нкрума списал все на действие яда, ибо увиденное было невозможно.
Дверь.
И пещера, наполненная водой. Та поднималась темной стеклянной стеной, которую удерживало невидимое поле.
– Сюрприз! – заржал айварх, и голос его заставил водяную стену покачнуться. А в следующее мгновенье она раскололась, образуя проход. Стены медленно расползались, оставляя на полу блестящие лужицы, но и те, живые, будто из ртути сделанные, спешили слиться с материнской стихией.
Невозможно.
И все-таки…
В ушах звенит, и непонятно, то ли это стены местные, то ли яд действовать начинает. А он начинает, он замедлил сердце, и, кажется, переворот сделался невозможен.
Зверем Нкрума протянул бы дольше, то обличье менее уязвимо, в том числе и для отравы.
Ничего.
Справится.
Лишь бы девочку отпустил, а там…
Айварх не спешил ступать. Он стоял, смотрел на проход, на стены, явно раздумывая, не сомкнутся ли те, ломая кости и раздирая плоть.
Вода – опасная стихия.
Но где-то вдалеке тускло светились камни, манили близостью сокровищ, и он решился.
Айварх толкнул девицу вперед.
– А ты сзади давай… только учти, вздумаешь дурить, я ей голову оторву.
Вода закачалась, а звон сделался ярче, четче.
Раз и два… если считать лужи и не смотреть по сторонам.
Три и четыре. Утонуть в пустыне – что может быть нелепей? Впрочем, в смерти в принципе нет особого смысла.
Пять и шесть.
Система должна позаботиться об Агнии.
Семь и восемь.
И не только система.
Вода хлюпает, обнимает ноги, пропитывая комбез, который поглощает доступную влагу с превеликим удовольствием. И пленка его становится плотнее.
Ярче.
Жаль, от яда не избавит.
В лаборатории был бы шанс, а здесь, под землей явно гемолитической природы, нейролептики действуют иначе. Что происходит с кровью? Кровяные тельца разрушаются?
Дышать тяжело.
И теперь приходится часто останавливаться. Пора что-то делать, но что? В водяном зеркале отражается потерянная тень, будто хочет подсказать.
Если он ослабит хватку…
Остров вынырнул из темноты. Был он невелик и покоился на четырех резных столбах, в которых Нкруме привиделось нечто змеиное.