– Но, тётя Аделаида… – воскликнула миссис Браун.
– Никаких возражений, – отрезала та. – Если к тому времени, как я выпью свою чашечку чаю, в моём экипаже не будет Модестины, готовой к отъезду, с вещами, вы ни пенни от меня не увидите. – И добавила: – Опять эта особа.
И на этот раз её увидели все: няня Матильда шла к ним через газон – в шляпке, полинялом чёрном жакете, как будто она вот только что, сию минуту, вернулась после своего Выходного.
– Добрый вечер, мадам, – сказала она, чуть приседая в реверансе перед тётей Аделаидой, и обратилась к миссис Браун: – Я только что, сию минуту, вернулась после Выходного. Могу ли я что-нибудь для вас сделать?
– Я забираю вашу мисс Модестину с собой, – вклинилась тётя Аделаида, не давая миссис Браун ответить. – Я хочу, чтобы она была готова к отъезду, с вещами, и ждала меня в моём экипаже через четверть часа.
– Как вам будет угодно, мадам, – ответила няня Матильда, снова чуть присела в реверансе и молча ушла.
Тётя Аделаида развернулась и радостно поспешила к парадному крыльцу дома Браунов.
Глубокая тишина опустилась на дом и сад. Ошеломлённая и полная дурных предчувствий, не зная, чего ещё ожидать, миссис Браун наливала китайский чай тётушке Аделаиде и подавала ей тонкие ломтики бурого хлеба с маслом. Тётя Аделаида ела очень мало. Она была чрезвычайно взволнована и счастлива, делясь со смущёнными мистером и миссис Браун своими планами на будущее милой Модестины:
собственные комнаты, отделанные в шоколадно-коричневых тонах;
новый гардероб, из тканей таких расцветок, на которых не видно грязи;
мопс;
канарейка;
письменный стол;
корзинка для рукоделия;
а также частные уроки:
красноречия,
хороших манер,
французского языка,
немецкого языка,
итальянского языка
и, самое главное,
фортепиано.
– А когда она повзрослеет, – в заключение сказала тётя Аделаида, – я подберу достойного молодого человека, чтобы выдать её замуж.
«Он будет ослом», – подумал мистер Браун, стараясь хоть как-то ободрить себя этой мрачной шуткой.
– Я даже знаю этого молодого человека, – продолжала тётя Аделаида, – он внук моей старой подруги, его зовут Адельфин Ахинейс. Вам не стоит тревожиться за своё наследство, мои дорогие, – добавила тётя Аделаида, заметив обеспокоенные лица Браунов (сейчас их беспокоила предстоящая погрузка Модестины в тётин экипаж). – Она так удачно выйдет замуж, что мои деньги ей не понадобятся. Все они отойдут вам в благодарность за счастье, которое вы мне доставили, позволив забрать у вас эту милую девчушку. – Тут тётя выглянула в окно и воскликнула: – Ах, вон и она! Готова и ждёт.
И действительно, в экипаже сидела девочка. Она не вопила и не брыкалась, а просто спокойно сидела, скромно потупившись и глядя на свои колени. Няня Матильда почтительно стояла рядом, держа небольшой красивый саквояж с ночными принадлежностями.
Мистер и миссис Браун потерянно стояли на крыльце, пока тётушка Аделаида забиралась в экипаж, пребывая в самом превосходном настроении, и смотрели на няню Матильду, не веря своим глазам. Неужели няня и вправду решила, что помогает им, усаживая в экипаж вместо Модестины одну из их дорогих дочерей? Они попытались заглянуть под поля шляпы, но девочка сидела опустив голову, – возможно, ни комнаты в шоколадных тонах, ни предстоящие уроки фортепиано не помогли ей удержаться от слёз по дому, который покидает навсегда. В этот момент из конюшни донёсся ослиный рёв.
– Тётя Аделаида! – воскликнула миссис Браун, не в силах больше выносить эти муки… Но слишком поздно! «Цок-цок-цок-цок», – застучали лошадиные копыта, и экипаж, съехав с подъездной дорожки, скрылся за поворотом…
– Няня Матильда! – в ужасе закричали мистер и миссис Браун. – Кого вы ей отдали?..
Из конюшни донеслось горестное «Ии-аа, иииии-ааааа…».
– А теперь, Модестина, – сказала тётя Аделаида в экипаже, – подними голову и улыбнись. Я уверена, ты будешь счастлива.
– О, я уверена, что я уже счастлива, – ответила Модестина, поднимая голову и улыбаясь во весь рот. – Только…
– Собственные комнаты, Модестина, отделанные в шоколадно-коричневых тонах…
– О, спасибо, как чудесно! – воскликнула Модестина. – Только…
– Новый гардероб из платьев в тёмных тонах, чтобы не было видно грязи…
– О, благодарю вас, – радостно отозвалась Модестина. – Только…
– И мопс. И канарейка. И письменный стол. И корзинка для рукоделия…
– Как чудесно, – восхитилась Модестина. – Только…
– И частные уроки красноречия, хороших манер, французского, немецкого, итальянского языка и, самое главное, фортепиано.
– Ах, спасибо, мэм, – почтительно сказала Модестина. – Только…
– Можешь называть меня «дорогая тётя Аделаида», – милостиво разрешила Аделаида Болль. – Только – что?
– Только вы не расслышали моё имя, дорогая тётя Аделаида. Я не Модестина, а Евангелина.
И все были счастливы. Тётя Аделаида была счастлива, потому что получила одну из девочек семейства Браун (как она думала). Евангелина – потому, что ей достались собственные комнаты, отделанные в шоколадно-коричневых тонах, красивые новые платья, мопс, канарейка, письменный стол, корзинка для рукоделия и все эти частные уроки. А миссис Браун была счастлива потому, что счастливая тётя Аделаида, забравшая одного из её детей, на самом деле не забрала никого, но всё равно осталась счастлива. А мистер Браун был очень-очень счастлив, потому что его семья всё же получит все деньги тёти Аделаиды, когда та умрёт, – однако он совершенно искренне надеялся, что это произойдёт не так уж и скоро.
Так оно и вышло: тётя Аделаида прожила ещё достаточно долго, чтобы увидеть, как Евангелина, красивая и одарённая многими талантами, сочеталась браком с тем самым Адельфином Ахинейсом. А Слуги были счастливы за Евангелину, которая, как бы её ни загружали делами, всегда оставалась жизнерадостной маленькой пышечкой. Тем более что вскоре у них появилась новая девочка на побегушках и было на кого переваливать все дела.
А когда наступила ночь и пришло время сна, миссис Браун спросила няню Матильду у дверей детской:
– А почему дети не спят?
– Но они спят, – ответила няня Матильда.
– Они же не в своих кроватках, – возразила миссис Браун.
– Они в тех кроватках, которые сами выбрали, – сказала няня Матильда, улыбнулась миссис Браун своей особенной улыбкой и тихо добавила: – Урок шестой почти закончен. Вот-вот начнётся урок седьмой.
Глава 9
ДЕ Модестина – настоящая Модестина – спала этой ночью, я не знаю, однако не сомневаюсь, что своим загадочным способом няня Матильда устроила так, чтобы ослице спалось удобно. Так же как было удобно Тётушке Хрю-Хрю, козе Нанни и козлу Билли, Ириске и Изюминке, ягнятам, гусям и курам. Но где спали в эту ночь дети, я могу вам рассказать: Сюзи уснула в конюшне, Каро и Дитя свернулись калачиком в собачьей корзинке, Франческа и Саймон ночевали в загоне для коз, другие дети – среди гусей, кто-то с овцами, Младшие качались на жёрдочке в курятнике… Бедной Кристианне пришлось хуже всех – но ведь никто не просил её меняться одеждой с Тётушкой Хрю-Хрю, правда?
И никто не просил детей наряжать в свою одежду ослицу, собак, коз, гусей и кур.
Но они это сделали – и потому урок шестой завершался именно так.
Наверное, из-за того, что детям было очень неудобно спать этой ночью, им начали сниться сны – или нечто похожее на сны. Впоследствии они никогда не могли точно сказать, что из этого было сном, а что – реальностью. Им снилось, что в конце ночи – рано-рано утром, чуть ли не до восхода солнца, – они все поднялись, и встретились под большим буком посреди луга, и сказали друг другу:
– Это уже слишком. Давайте убежим.
И вдруг, не успев понять, как это случилось, они и вправду побежали.
И не могли остановиться.
Дом был очень тих. Когда дети пробежали через газон к подъездной дорожке и большим парадным воротам, окна будто нахмурились, осуждающе глядя на них сверху вниз, – те самые большие окна второго этажа, где дети недавно кривлялись, чтобы напугать новую няньку, двух бонн, гувернантку и тщедушную девчонку-помощницу. Им бы хотелось, чтобы дом не смотрел на них так сердито, но он стоял молчаливый и хмурый в первом свете зари, словно обижался, что они желают его покинуть – убежать из него. Но на самом-то деле дети не хотели убегать. Раньше они убегали довольно часто, нисколько не заботясь, о чём там думает старый дом, даже не задумываясь, что ему может быть обидно и больно, когда из него убегают. Но ведь на этот раз дети были не виноваты: они не хотели убегать!
Более того, они вдруг решили, что и не будут убегать, а помчатся обратно, взбегут по ступенькам, откроют парадную дверь и проберутся наверх, в свои тёплые кроватки, и никогда больше не будут убегать…
Дети не могли перестать бежать, но сумели развернуться и направиться по подъездной дорожке в другую сторону, взбежали по ступенькам и толкнули парадную дверь.
Она не открылась.
Дверь их милая, старая, всегда такая гостеприимная парадная дверь не открылась для них. А сами они не могли остановиться: им приходилось всё время бежать. Дети снова сбежали по ступенькам и понеслись по дорожке, думая на бегу: «Может, ворота тоже не откроются – и тогда мы не сможем убежать. Мы будем в безопасности. Станем просто бегать по саду, пока взрослые не проснутся, не спустятся в сад и не остановят нас».
Но если парадная дверь не открылась, то ворота не закрывались. Когда дети приблизились к ним, они тихо и плавно распахнулись. Не в силах остановиться, дети выбежали на деревенскую улицу. Теперь они действительно убегали из дома, и с этим ничего нельзя было поделать – только бежать всё вперёд и вперёд.
Они бежали и бежали. Старшие – первыми, Средние – за ними, Младшие – следом, а самым последним ковыляло на подгибающихся маленьких ножках бедное Д