итя, как всегда полное решимости не отставать. А по обе стороны от дороги спала деревня, приветливые двери мелких лавочек были заперты, закрытые ставнями окна не смотрели на пробегающих детей. Они добежали до полицейского участка, и им почудилась в окне тень констебля Фиггса (потому что Закон Никогда не Спит), и дети позвали: «Констебль Фиггс, пожалуйста, остановите нас!» Но ничего не произошло, и тогда они закричали громче: «Выйдите и остановите нас, арестуйте нас: мы съели Пузана Брокли!» Они думали, что если их арестуют и бросят в тюрьму, то им придётся перестать бежать, и тогда мама и папа придут и вызволят их.
Но едва только детям показалось, что тень констебля в окне стала поворачиваться, словно он услышал их и собрался что-то сделать, как распахнулось какое-то окно и в нём появилось круглое, пухлое лицо Пузана Брокли, который завопил: «Нет, они меня не съели! Я оказался не Сбалансированно-Питательным!» Окно снова захлопнулось, тень на ставне больше не двигалась, и дети побежали дальше.
Они бежали и бежали, и их ноги начали издавать какое-то странное «скрип-хлюп-хлюп». Тогда дети посмотрели вниз, и внезапно им показалось в этом странном полусне, что на ногах у них резиновые сапоги, к тому же полные густого сиропа. Они попытались сбросить сапоги на бегу, но всё без толку, потому что на ногах у них оказались серые шерстяные носки, набитые кашей, и смесь каши с сиропом была поистине омерзительна. А ещё на детях красовались их лучшие наряды: на мальчиках – белые матроски и круглые матросские шапочки, а на девочках – белые расшитые платьица в оборках и круглые белые кружевные шляпки. Крепко накрахмаленная ткань царапалась, шляпки девочек съезжали на глаза, и приходилось бежать вслепую, все вперёд и вперёд.
Лица мальчиков под круглыми матросскими шапочками, лица девочек под широкополыми белыми шляпками гримасничали и кривились, их покрывала невесть откуда взявшаяся пена. Ириска и Изюминка весело бежали позади всех, одетые в коричневые сарафаны из голландского полотна и серые фетровые шляпки. Дитя, подгузник которого то и дело сползал, поспешало за братьями и сёстрами изо всех своих сил.
Деревня закончилась, и дети выбежали в поля. Солнце ещё не взошло, в полях, пахнущих цветочной свежестью, было серо, и прохладный туман заволакивал дорогу. «Мы будем так бежать вечно, – подумали дети. – Никто не появится и не спасёт нас». Но в ту же минуту тропинка повернула, и за поворотом они увидели кеб.
– Спасите! Помогите! – закричали дети. – Остановите нас, остановите!
– Да-да-да! – отозвался голос из кеба, и тщедушная фигурка выпрыгнула оттуда и бросилась к ним.
Помощь, наконец-то!
Тщедушная фигурка побежала навстречу детям, и они поняли, что это девчонка-помощница, которая приезжала с толстой нянькой, чопорными боннами и гувернанткой. Если кто-нибудь и спасёт их, так это она. На тщедушную помощницу вечно скидывали свои дела и няньки, и гувернантки, и чопорные бонны, точно так же как Слуги имели для этого девочку на побегушках. Но дети всегда дружили с помощницами своих нянек.
– Ой, Сьюки… Мария… Матильда… Мэри-Энн! – кричали дети, перечисляя по именам всю длинную череду помощниц. – Ой, Мэгги, Мэри-Энн (опять), Джемайма, Джейн! Спаси нас, мы хотим перестать убегать!.. – И они умоляюще протянули к ней руки.
Тщедушная девочка-помощница вдруг остановилась и уставилась на бегущих, потом испуганно взвизгнула, развернулась и понеслась обратно к кебу со всей скоростью, на которую были способны её тощие ноги. Из кеба, словно щупальца осьминога, высунулись восемь рук и втащили её внутрь.
– У них бешенство! – закричала тщедушная помощница. – У них пена идёт! Они подхватили бешенство, и если покусают нас, то мы тоже заболеем и сойдём с ума!
Пять перепуганных лиц смотрели на детей в заднее окно, пока кеб уносился прочь во всю лошадиную прыть. Печально вздохнув, дети побежали дальше – кривляясь и гримасничая.
Занималась заря, а они по-прежнему бежали. У бедняжки Джастина обе ноги оказались в одной штанине, и он скакал, словно дрозд. Тора катилась по дороге без рук и без ног, а Дитя ковыляло рядом, протягивая маленький ночной горшок, и пищало: «Пядя иля Эйи!» – пытаясь насобирать денег и выкупить конечности сестрёнки. И у всех детей уже кололо и болело в боку, и они кричали на бегу: «Ой, боль-но, как боль-но!»
– Болль? – вопросил трубный глас, высокий и завывающий, отозвавшийся по всей округе. – Кто звал Аделаиду Болль?
– Тётя Аделаида! – закричали дети. – Спасите нас! Помогите!
Из-за поворота появилась их двоюродная бабушка Аделаида Болль. По одну сторону от неё шла Евангелина в очень красивом платье тёмного цвета, на котором не видно грязи; а по другую – высокий молодой человек с большими карими глазами, в элегантном клетчатом костюме и модной шляпе-котелке с загнутыми полями.
– Это Адельфин Ахинейс, – сообщила тётя Аделаида, – суженый нашей дорогой Евангелины.
– Ой, Адельфин Ахинейс, пожалуйста, спасите нас! – закричали дети, пытаясь замедлить свой безостановочный бег, но всё равно подпрыгивая и перебирая ногами на месте.
– Если кто-нибудь и может это сделать, – изрекла тётя Аделаида, – то это Адельфин. Он Неимоверно Богат.
Адельфин Ахинейс снял котелок и отвесил глубокий поклон.
– Всё, что повелит мисс Евангелина, – произнёс он, и словно звякнула серебряная монета: всё в Адельфине Ахинейсе было дорогим и драгоценным, даже голос. – Я сделаю всё, что повелит мисс Евангелина.
– Евангелина! – воскликнула тётушка Аделаида Болль. – Вели ему!
– Ии-аа, – ответила Евангелина.
– Ии-аа? – переспросил Адельфин Ахинейс в изумлении и испуге.
– Ии-аа, – подтвердила Евангелина.
– Давай же, Евангелина, – настаивала тётя Аделаида, – не упрямься, как маленькая ослица. Веди себя благоразумно.
– Ии-аа, – отозвалась Евангелина.
Дети медлили, подпрыгивая на месте, и умоляюще смотрели на Евангелину. Бедный Джастин так и скакал в одной штанине. Тора выкупила одну ногу и обе руки – ей помогло Дитя – и хотя и осталась кривобокой, но бежала уже лучше.
– Евангелина, – взмолились дети, – пожалуйста, вели ему!
Евангелина покачала головой так, что уши затряслись.
– Евангелина, – настаивали дети, – если ты его попросишь…
– …Они тебе подарят… – продолжила тётя Аделаида.
– …Мопса! – выкрикнули дети, взволнованно подпрыгивая.
– И канарейку, – добавила тётя Аделаида.
– Да, и письменный стол.
– И корзинку для рукоделия.
– Ах да, и корзинку для рукоделия. И частные уроки…
– …Красноречия, – сказала тётя Аделаида.
– …И хороших манер…
– …Французского, немецкого и итальянского…
– …И самое главное… – пообещали дети.
– …Фортепиано! – триумфально завершила тётя Аделаида. – Итак, Евангелина, что ты об этом думаешь?
– Иии-аааааааа, – отозвалась Евангелина.
Она пришла в ослиный восторг и поскакала прочь. Тётя Аделаида подобрала длинные юбки и побежала за ней. Адельфин Ахинейс повертел в руках трость и вальяжно отправился за ними. Дети перестали подпрыгивать на месте и снова перешли на бег.
Вперёд и вперёд.
Поднялось солнце и высушило сверкающую росу на живых изгородях. Пришло и ушло время завтрака, дети проголодались и хотели пить, но ни еды, ни питья вокруг не было – да если бы и было, то не нашлось бы времени остановиться. Всё утро им чудился запах чудесного горячего какао – но это оказался всего лишь ручей, текущий под мостом, где какао было смешано с грязью. Когда наступило время обеда, дети уловили запах мясного пирога с почками – и в самом деле, вот он раскинулся перед ними: огромные тарелки с ломтями пирога громоздились на столах у обочины, а рядом сияло гигантское золотое блюдо, и на нём – карамельный рулет. Но когда дети протянули ручонки, чтобы ухватить хоть немного, огромная картонка с надписью: «ПРОПАДАЮТ ИЗ-ЗА КОРИ» – упала, словно нож гильотины, между тарелками и руками.
Из кустов, мимо которых бежали дети, раздалось хриплое хихиканье, и между стволами живой изгороди показались маленькие глумливые рожицы, нарисованные на сосисках, и теперь стало видно, что цветы на кустах совсем не цветы, а белое бланманже и розовое желе. Сейчас дети бы с удовольствием съели и желе с бланманже, но никак не получалось остановиться и схватить хоть одно.
День всё длился и длился – долгий, утомительный день. Ко времени вечернего чаепития детям показалось, будто на склоне холма, где брала своё начало крошечная речушка, блеснуло что-то золотистое – но на самом деле это оказался чай, текущий по холму из огромного коричневого чайника. И когда дети, хватая ртом воздух, добежали до чайной речки, огромный чайник уже вылил весь свой чай, и он впитался в землю, а крышка со стуком захлопнулась.
– Мы больше не можем бежать, – в отчаянии сказали дети, – просто не можем.
Но они бежали – просто не могли не бежать.
Наступил вечер. Дети добежали до вершины холма и увидели Тётушку Хрю-Хрю. Изящно скрестив передние копытца на невысокой ограде, она любовалась закатом, греясь в лучах заходящего солнышка.
– Взгляните, дорогие мои, – сказала Тётушка Хрю-Хрю своим поросятам, когда дети пробегали мимо, – вон дети убегают из дома!
– Тётушка Хрю-Хрю, останови нас, спаси нас! – закричали дети. – Мы не хотим убегать.
– Ф-фу, вздор, – ответила та. – Уж я-то вас, детишки, знаю: вы всегда убегаете.
– Ты злая и противная, а твои глупые дети похожи на кабачки! – с обидой прокричали дети. – И сама ты выглядишь очень глупо в этой кружевной круглой шляпке.
Но им всё равно пришлось бежать. Они пробежали мимо Нанни и Билли, стайки гусей и их подружек – пёстрых курочек, но те не обратили на них внимания, потому что были заняты, наряжаясь в белые матросские костюмчики и платья с оборками.
И вдруг забрезжила надежда! Впереди снова показалась деревня.
Усталые, ослабевшие, голодные и умирающие от жажды, на подгибающихся ногах, дети вбежали в деревню, растянувшись длинной спотыкающейся цепочкой: Старшие упрямо переставляли ноги впереди, Средние тащились за ними, Младшие брели за Средними, волоча Маленьких за вялые ручонки. А Дитя по-прежнему ковыляло, и его подгузник болтался на полусогнутых коленочках. Ириска с Изюминкой в голландских сарафанах и круглых серых фетровых шляпах всё так же резвились в самом хвосте. (Им-то не преподавалось никакого урока – они были всего лишь маленькими собачками и просто веселились, думая, что это никакой не урок, а обычная игра.)