– Мызгрыль, мызгрыль! – закричала Евангелина, не прожевав кашу, и попыталась подбежать к ней, но, когда она подняла руки, юбки тоже поднялись и захлопали, словно крылья летучей мыши, отчего мисс Крилль развернулась и помчалась по тёмно-коричневым коридорам, пронзительно вопя: «На помощь!» Евангелина бросилась вслед за ней, умоляя свою дорогую гувернантку подождать её. Подол юбки, пришитый к рукавам, вздулся и захлопал на ветру, как паруса яхты, и унёс Евангелину из виду.
Няня Матильда один раз ударила об пол своей большой чёрной палкой.
– Евангелине пора принимать Ежедневную Дозу Лекарства, – сообщила она.
Очень неприятное ощущение начало охватывать детей: какие-то далёкие воспоминания подсказывали, что, если няня Матильда стукнет большой чёрной палкой, приходится делать то, чем ты непосредственно перед этим занимался. А вдруг теперь им придётся носить одежду Евангелины (чудовищные платья, пунцовые или фиолетовые, с коричневыми передниками, и ботинки на пуговицах – мальчики и так уже начали себя чувствовать полными дураками). А если их вообще теперь будут считать Евангелиной…
Так и вышло, потому что внезапно все дети выстроились в шеренгу и раскрыли рты, чтобы принять лекарство. Это было ужасное лекарство – грязно-серый порошок, каждая доза которого хранилась в отдельном белом бумажном пакетике. Но няня Матильда неумолимо подходила к каждому ребёнку в шеренге, открывала пакетик, постукивала по нему, чтобы порошок лучше сыпался, и вытряхивала на очередной высунутый язык. Даже бедное Дитя, умоляюще смотревшее своими голубыми глазёнками, стоя с запрокинутой головой, получило свою дозу. Впрочем, я не уверена, что она оказалась такой же большой, как у других детей.
Какой-то жуткий шум снаружи заставил всех броситься к окнам классной комнаты. Мисс Крилль мчалась по гравийной дорожке сада, преследуемая огромной тёмно-синей летучей мышью, машущей крыльями и издающей невнятные вопли: «Мызгрыль!»
Евангелина, так и не прожевавшая кашу, умоляла мисс Крилль остановиться. Но мисс Крилль не тратила ни секунды на то, чтоб оглянуться. Она неслась через коротко подстриженные зелёные лужайки, вскидывая тощие ноги в чёрных чулках, когда перепрыгивала через бордюры и кусты; за ней топотала и подскакивала Евангелина, за ней летели Ириска с Изюминкой, а за ними пыхтел Мопс, и все трое тоже голосили: «Грыль-грыль-грыль!» Собачьи голоса ничем особенным не отличались, но мисс Крилль это всё равно нисколько не утешало.
Дети с некоторым ужасом взирали события, разворачивающиеся в саду, – но куда больший ужас охватил их, когда в классной комнате раздался бодрый голос:
– Bonjour, mes enfants[2]. А теперрь – уррок Française[3]. – И они поняли, что их страхи становятся суровой реальностью. Они вырядились в одежду Евангелины, и теперь им предстоит Евангелинин урок французского.
Дети отлично помнили, что обещала Евангелине их двоюродная бабушка Аделаида:
частные уроки:
красноречия,
хороших манер,
французского,
немецкого,
итальянского
и, самое главное,
фортепиано.
Ой, мамочки!
Однако ничего поделать уже было нельзя, и они послушно собрались посреди комнаты, у квадратного стола, накрытого красной суконной скатертью.
– Разве нам тоже нужно учить французский, мадемуазель?
– Oui, oui[4], – ответила француженка.
По-французски это значит «да», но Дитя почему-то подумало кое о чём другом, и, как только его посетила эта идея, оно подняло руку и спросило: «Моня вытя?» Всем детям это показалось отличным способом выиграть время, так что они тоже подняли руки и, не ожидая разрешения, бросились вон из комнаты.
Отхожее место находилось весьма далеко: надо было долго петлять по извилистым коридорам, потом посетить уборную по очереди и дождаться последнего. Так что прошло довольно много времени, прежде чем дети вернулись, и мадемуазель страшно рассердилась.
– Est-ce qu’il vous faut sortir pour si longtemps?[5] – очень быстро спросила она по-французски.
Дети уловили только слово «сортир».
– Но мы только что оттуда, – ответили они озадаченно. А потом их осенило: – Ох, вы имеете в виду, вам надо в сортир? А мы заставили вас так долго ждать! – И с самыми лучшими намерениями, взяв француженку под руки, чрезвычайно любезно проводили её в нужное место.
Конечно же, мадемуазель не имела в виду ничего подобного, но детей было слишком много.
– Laissez moi! – сердито кричала она. – Je ne veux pas! Tais toi![6]
Но дети не умели говорить по-французски и думали, что ей надо очень срочно и она умоляет их идти быстрей, и потому они удвоили усилия.
Чем больше мадемуазель сопротивлялась, тем сильнее поспешали дети. А поскольку заветное место, как уже было сказано, находилось довольно-таки далеко, да и дорогу с первого раза дети не очень хорошо запомнили, им пришлось поплутать по коридорам, маленькая толпа с расстроенной француженкой в центре сновала туда-сюда по коридорам, словно колонна муравьёв, которая тащит какую-то крупную добычу к муравейнику. То и дело раздавались крики: «Это там!», «Нет, туда!», «Нет-нет, сюда, за угол, я уверен…». «Laissez moi!» – протестовала мадемуазель, которую толпа детей тащила то туда, то сюда, потом за угол, потом обратно, потом в другую сторону. Они её едва ли не на руках несли – ей оставалось только перебирать ногами в воздухе… «Arretez![7] Laissez moi! Поостааавьте меняаа!» И наконец дети отпустили её перед искомой дверью и, весьма гордые собой, оставили её там, а сами вернулись в классную комнату.
– Бедняжка, – говорили они друг другу. – Ей и правда было очень надо – она так разнервничалась!
Но мадемуазель очень скоро вернулась в классную комнату в столь же нервном состоянии.
– Оче́нь хоррошо! Я докладать ваша Tante[8] Аделаида. Я ей сказать, вы вести себя от-вра-тиль-но́. Я увольняйся. Уходить. – Она подхватила красную бархатную шляпку с зелёными бархатными лентами и, от негодования нахлобучив её задом наперёд, вылетела из комнаты, не разбирая дороги (возможно, ей мешали свисающие на лицо зелёные ленты шляпки).
Так что отныне Евангелине предстояли частные уроки только по:
красноречию,
хорошим манерам,
немецкому,
итальянскому
и, самое главное,
фортепиано.
Французский ей больше не грозил.
А тем временем в саду мисс Крилль укрылась за маленькой беседкой и сидела там на корточках, дрожа, пока Евангелина носилась туда-сюда, размахивая своими крыльями летучей мыши и голося в унисон с тремя собаками: «Грыль-грыль!»
Учитель, который давал Евангелине частные уроки немецкого, оказался добродушным и упитанным пожилым джентльменом с огромной чёрной бородой. Его звали профессор Храппель, и фамилия ему очень подходила, потому что он всё время норовил подремать и всласть похрапеть. Он вывел детей с учебниками по немецкой грамматике в сад, усадил их в кружок под небольшой ивой на лужайке, сам расположился в скрипучем плетёном кресле и без лишней суеты немедленно заснул.
Дети положили книжки и задумчиво уставились на него. Да ведь ему, похоже, очень жарко! Его несчастная лысина уже покрывалась розовыми пятнышками: ива шевелила своими зелёными руками под ветерком и пропускала солнечные лучи. Если бы у него на голове было хотя бы вполовину столько же волос, сколько на подбородке…
– У Евангелины в корзинке для рукоделия были какие-то ножницы, – задумчиво сказал Каро.
– А на столе стоял клей, – добавила Линди.
Добраться до затылка профессора Храппеля оказалось не так-то просто, но вскоре у него не осталось большой чёрной бороды, зато появилась роскошная кудрявая чёлка. Поскольку остальная часть головы осталась лысой, как яйцо, следует признать, что выглядел профессор несколько странно.
И в этот миг произошло сразу несколько событий. Появилась мисс Крилль, которая наконец решилась выбраться из-за беседки; тут же из-за угла выскочила за ней вопящая Евангелина и три заливающиеся лаем собаки; из парадной двери вышли мадемуазель и весьма разгневанная тётя Аделаида (видимо, мадемуазель всё это время требовала расчёта); а у розовой клумбы, где до этого вроде бы никого не было, дети увидели няню Матильду.
При виде герра профессора Храппеля, вырывающего пучки чёрных волос оттуда, где их доселе не водилось, мисс Крилль внезапно остановилась, вонзившись каблуками в гравий дорожки с такой силой, что каменная крошка брызнула маленькими острыми фонтанчиками. Мадемуазель воскликнула: «О-ля-ля!» – и уставилась изумлённо через зелёные ленты шляпки, а тётя Аделаида снизошла с крыльца, всем своим видом говоря: «Это конец!» Ириска и Изюминка воспользовались моментом, когда никто на них не смотрел, и ловко укусили Мопса прямо в зад. А няня Матильда подняла свою большую чёрную палку.
Палка опустилась с глухим ударом, и Джоанна взяла ножницы, подошла к Саре и – чик-чик-чик! – принялась отрезать её кудряшки. «Ой, – взвизгнула Сара, – не надо!» Но Джоанну это не остановило. На самом деле её ничто не могло остановить, даже она сама. И не успела Сара снова вскрикнуть «ой!», как Софи взяла клей, намазала ей подбородок, а Гетти собрала отрезанные кудряшки – и у Сары появилась золотистая бородка. А Сара выхватила ножницы у Джоанны и бросилась к Доминику, а Фенелла занялась клеем… Скоро все дети стали такими же лысыми, как профессор Храппель, зато у каждого отросло по бородке. Притом что они по-прежнему были одеты в Евангелинины пунцовые и фиолетовые платья и чёрные ботинки на пуговицах, выглядело это всё донельзя странно. Но