– Что с вами происходит, Фиддль? Возьмите себя в руки!
– Люди в пятнах, мадам! – выпалила Фиддль, обессиленная от волнения и прыжков. – Хотят войти!
– Люди в пятнах? – возмутилась тётя Аделаида. – Здесь у меня не инфекционная больница! Гоните их прочь!
– Гоните их прочь! Мадам сказала: «Гоните их прочь!» – закричала Фиддль, скача обратно в переднюю.
– Уходите! Прочь! – послушно отозвался Гамбль и яростно замахал руками, словно отгоняя мух сквозь стекло.
– Софсеем с ума сошёоль, – тихо констатировал сэр Людевик. – Поммешалься! Бреттит! – И, подхватив леди де Рез под руку, повёл её вниз по ступенькам. – Прикоттофься к пеечальным нофостяам, моя торокаая! Креппиись! Мит пятнаа и претт, пезуумие – мне снаккоомы такой симптоомы. Этто дер чумаа!
– Чума? – взвизгнула леди де Рез. Второй экипаж как раз въехал в ворота, и она бросилась к нему: – Не останавливайтесь, уезжайте, спасайтесь! Дом заражён чумой!
И она запрыгнула в свой экипаж вслед за сэром Людевиком, и они велели кучеру гнать во всю прыть и мчались не останавливаясь до самого Дувра, а там сели на почтовый пароход до Остенде, бросив всё своё имущество, и больше в Англии о них никогда не слышали. Не правда ли, весьма печальная история?
Гамбль тем временем отворил парадную дверь и, поскольку пятнистое стекло больше не отделяло его от гостей, принял вновь прибывших без каких-либо затруднений. Те поведали бабушке Аделаиде о сумасшедших, бросившихся к ним прямо перед домом и бормотавших что-то о чуме, а потом исчезнувших в сумерках. Дети под столиками и за креслами, диванчиками и портьерами слушали всё это и чуть не лопались от смеха.
К десяти часам все гости прибыли; тётя Аделаида радушно их встречала, кивая своим сооружением из куличиков, гребней, перьев, Попугая и всего прочего; Попугай уже обнаружил арахис и, неведомо для тёти Аделаиды, радостно лущил его, восседая у неё на макушке. Гамблю и Фиддль уже не нужно было стоять у парадной двери, и теперь они сновали, разнося подносы с напитками и закусками. Швы, наспех сделанные Агатой, разошлись, и им больше не приходилось скакать, словно кенгуру, но желе, сочащееся из их туфель, оказалось чрезвычайно привлекательным для Мопса, Ириски и Изюминки, которые преданно следовали за слугами. Сюзи привязала к собачьим хвостам по катушке чёрных бумажных ниток, и теперь собаки плели почти невидимую паутину, все больше опутывающую ноги гостей: ведь собаки сновали повсюду вслед за Фиддль и Гамблем.
Евангелина, надувшись от гордости, стояла рядом с тётей Аделаидой, приседая в реверансе перед каждым новым гостем и чрезвычайно глупо и жеманно растопыривая изогнутые в запястьях руки.
– Уж это-то мы сейчас прекратим, – прошипели дети. Щёлк-щёлк – и ножницы разрезали шнурки корсажа на её спине; брррп – и лопнула резинка у панталон…
– Добрый вечер, мэм! Как поживаете, мэм? – пропищала Евангелина, приседая в пятидесятом реверансе, и вдруг – хоп! – и её панталоны сползли до самых щиколоток. Она неуклюже наклонилась и украдкой подтянула их, но тут подошёл следующий гость.
– Евангелина, реверанс! – прошипела тётя Аделаида.
– Да, тётя, – ответила Евангелина, обречённо приседая. И – хоп! – панталоны опять сползли. По всей комнате затрепетали и надулись задёрнутые портьеры – это Младшие и Средние изо всех сил сдерживали смех.
В десять часов вечера наступил великий момент: прибыли мистер и миссис Ахинейс вместе с Адельфином. Адельфин был тем самым юношей, которого тётя Аделаида избрала в мужья Евангелине, когда та достигнет подходящего возраста.
Гости тем временем были весьма озадачены землистым кофе и пустыми рулетиками из теста (им очень повезло, что ни один шоколадный кекс не дожил до вечернего торжества) и с удовольствием отвлеклись от лёгких закусок и повернулись посмотреть на прибытие важных персон.
– Дорогая Аделаида, мы в восторге! – восклицали почётные гости, приближаясь к хозяйке с распростертыми объятиями…
Вернее будет сказать – они пытались приблизиться: ведь к этому времени вся гостиная превратилась в паутину из чёрных нитей, натянутых на высоте колена, и Ахинейсы, к безграничному своему изумлению, обнаружили, что их снова и снова отбрасывает в переднюю.
– Входите же, дорогие мои, входите! – умоляла удивлённая донельзя тётя Аделаида, сама пытаясь пойти им навстречу. Но её тоже всё отбрасывало назад, а Попугай, задремавший среди гребней и перьев на её голове, потерял равновесие и спросонок пронзительно рявкнул: «Поднять якоря!»
– Что вы говорите, дорогая? – кричали Ахинейсы, появляясь в дверях и снова исчезая, когда их колени упирались в чёрные нити.
Между передней и гостиной стоял Гамбль, по щиколотку в зелёном желе; на лице его застыло немое недоумение.
Тем временем в дальнем конце гостиной синьора Капустини разразилась песней, держа в вытянутой руке перевод, сделанный детьми, и блаженно заливалась: «Ля тётушка Аделаида – старушенция глупого вида». Тётя Аделаида, уловив собственное имя, милостиво кивнула и улыбнулась. С тихим удовлетворением она взирала, как гости, зачарованные красотой песни, стоят, склонив головы и глядя на носки туфель, все багровые от сдерживаемых переживаний.
У дверей мистер и миссис Ахинейс продолжали биться о паутину, натянутую поперёк проёма.
– Входите же, входите! – зазывала тётя Аделаида, направляясь к ним, высоко поднимая ноги, чтобы переступать через сеть. Попугай отчаянно вцепился лапами в причёску и растопырил крылья, чтобы удержать равновесие. Евангелина тащилась следом, столь же отчаянно поддерживая сползающие панталоны.
– Мы не можем! – безнадёжно кричали в ответ Ахинейсы. Гости стояли и таращились на это, разинув рты, не зная, ужасаться или хохотать. Дети за портьерами держались за животики, уже болевшие от смеха, и чувствовали, что, наверное, не могут больше хихикать.
По счастью, в этот момент синьора Капустини завершила арию и, раскланявшись направо и налево под аплодисменты, неторопливо, словно торжествующий слон, направилась прочь из гостиной, и под несокрушимым напором оперной дивы паутина, сплетённая собаками, разорвалась. Синьора оставила позади себя проход, по которому мистер и миссис Ахинейс с отпрыском смогли наконец войти в гостиную. Адельфин поклонился и поднёс руку Евангелины к губам. Той на секунду пришлось отпустить панталоны, и – хоп! – одна штанина тут же сползла.
Салли, которая всё это время на всякий случай держала в руках Канарейку Евангелины, решила, что нужный момент настал. Канарейка радостно чирикнула, почуяв свободу, вспорхнула и угнездилась в бороде мистера Ахинейса. Всё в мистере Ахинейсе было дорогим и драгоценным – даже борода у него была как золото; Канарейка, в точности такого же цвета, мгновенно сделалась неразличимой на этом фоне.
– Евангелина, – напомнила тётя Аделаида, – реверанс!
– Я не могу, – промямлила Евангелина, лихорадочно подтягивая сползшую штанину. И к тому же подходило время её торжественного выступления на этом вечере. – Мне нужно выйти, – пробормотала она и, в последний раз отчаянно поддёрнув панталоны, удалилась, ступая неуклюже и скованно, словно заключённый в кандалах.
– Бедное дитя, ей нехорошо. Но мы с мистером Ахинейсом как будто этого не заметим, правда, дорогой? – сказала миссис Ахинейс – само воплощение благосклонности и терпения.
Но мистер Ахинейс, казалось, и сам не очень хорошо себя чувствовал: его борода стала как-то угрожающе топорщиться, и ответил он не словами, а звонким чириканьем.
– Мой супруг не успел пообедать, – пояснила миссис Ахинейс, встревоженно взглянув на мужа. – Какой-нибудь лёгкий десерт был бы кстати.
Тут миссис Ахинейс приметила Фиддль, с хлюпаньем снующую туда-сюда с подносом восхитительного на вид абрикосового рулета.
– Может быть, кусочек этого рулета? Ахинейс так любит абрикосы – правда, дорогой?
Мистер Ахинейс разразился продолжительной трелью, поразившей его самого не меньше, чем окружающих. Миссис Ахинейс отрезала кусок жёлтой тряпки для пыли, запечённый в бисквит. Дети тряслись и рыдали от смеха и уже почти мечтали, чтобы это закончилось.
Несчастная Евангелина тем временем забралась на небольшой подготовленный помост, крепко сжимая юбку с боков, объявила: «Пропавшая слезинка» – и присела в реверансе. На этот раз ничего не упало, потому как она приспособилась держать панталоны вместе с юбкой.
Внемлите, я вам расскажу, мой добрый друг,
О том, что с девочкою Мэри стало вдруг…
– Прекрасно, прекрасно! – воскликнула миссис Ахинейс.
– Она сама всё это сочинила, – с гордостью сообщила тётя Аделаида.
– Чирр-чирр, – восхитилась борода мистера Ахинейса.
Из угла на ученицу с отчаянием взирал мистер Хори. Стихотворное повествование разворачивалось, но где же пафос, который они так старательно репетировали вместе? Где актёрская игра, где жесты? Воображаемый кухонный стол, когда мама обеими руками наливает в горшочек воображаемый джем… Верхняя полка, к которой тянется Мэри, чтобы достать горшочек и весь его слопать…
– «Увы…» – подсказал мистер Хори, отчаянно жестикулируя из угла, когда мама обнаружила пропажу джема. Но Евангелина только бросила на него полный страдания взгляд и продолжала декламировать, прижав руки к бокам, как солдат на плацу.
Дети уже хохотали просто истерически, и Старшим пришлось попрятаться за портьеры, а также под столы и кресла, скрываясь от глаз взрослых… Младших уже подташнивало от долго сдерживаемого хохота, а под огромным центральным столом Дитя вело себя очень глупо: оно ковыляло туда-сюда в сползшем подгузнике, на полусогнутых ножках, потому что стол был недостаточно высок, и пересказывало Евангелинину поэму на собственном языке. То и дело оно падало и начинало хихикать и повизгивать, но потом, ободряемое неудержимым смехом остальных детей, поднималось на ноги и продолжало декламацию. Дети лопались от смеха, держась за животы и умоляя Дитя прекратить. Через некоторое время дети, прятавшиеся по другим углам, тоже перебрались под центральный стол, образовав там что-то вроде палаточного лагеря. Но для такого количества детей даже огромного центрального стола было мало. Длинная скатерть, свисавшая до полу, стала топорщиться и вздуваться. На самом деле удивительно, что взрослые их не замечали…