Моя ужасная няня — страница 21 из 34

Очень удивительно…

Дети приподняли край скатерти и выглянули сквозь бахрому в гостиную.



В комнате больше не было никаких взрослых. Пока дети хихикали, хохотали и рыдали от смеха, званый вечер закончился, и гости разъехались по домам.

– Вот и хорошо, – сказали дети и стали выползать из-под стола, отдуваясь и вытирая слёзы смеха. – Теперь можно перестать смеяться и пойти спать…

Но в дверях стояла няня Матильда – она подняла большую чёрную палку и один раз ударила ею об пол гостиной.

И дети снова засмеялись.

Они хохотали и хихикали, слёзы бежали по их лицам, щёки болели, и животы тоже, но они никак не могли перестать. И всякий раз, как они вроде бы уже прекращали смеяться, кто-нибудь произносил: «Уезжайте немедленно, этто дер Чумаа!» – и всё начиналось снова. Стоило только отсмеяться по этому поводу, кто-то сразу же запел арию «Старушенция глупого вида» – и новый приступ хохота заставил всех схватиться за животы. Затем Дитя принималось ковылять туда-сюда, передразнивая Евангелину, или вспоминался рулет с жёлтой тряпкой вместо джема. Когда казалось, что можно уже успокоиться, кто-то выкрикнул: «Хоп, панталоны!» – и всех опять скрутил гомерический хохот.

Они смеялись и смеялись. Они хотели перестать, но не могли. Все уже устали, измучились, мечтали, чтобы это прекратилось, но не могли остановиться…

Тем временем в доме гасли огни, Евангелина, обессиленная успехом, уже наверняка уснула в своей постели. Бабушка Аделаида уже, должно быть, снимала с головы волосяные куличики и вычёсывала арахис из тех волос, что остались с нею. Фиддль и Гамбль выгребали остатки желе из туфель… Но детям приходилось смеяться – сквозь боль, сквозь слёзы, катаясь по полу и умоляя: «Ой, пусть это прекратится! Хватит!»

Няня Матильда стояла в проёме двери и наблюдала за ними.

– Ой, няня Матильда! – закричали дети. – Сделай так, чтобы мы перестали! – И сказали: – Дитя, попроси ты. Иди к ней и попроси: пусть она снова стукнет своей палкой и мы перестанем смеяться.

Но Дитя сидело под большим столом круглым комочком, и в его голубых глазах стояли слёзы. Оно тоже неудержимо хихикало, желая только одного – оказаться сейчас в своей кроватке.

– Нимагу, – ответило Дитя, – синостай.

– Ой, бедняжка! – воскликнули дети. – Дитя сильно устало. – И они подхватили его и на подгибающихся ногах принесли к няне Матильде. – Няня Матильда, пожалуйста, отпусти Дитя. Мы-то ладно, только ему разреши перестать.

– О, так-то лучше, – сказала няня Матильда.

Дитя стояло перед ней, шатаясь от усталости, и она наклонилась и подняла его на руки – и оно тут же заснуло, положив головку на полинялое чёрное плечо.

И дети больше не смеялись. Они стояли вокруг няни Матильды молча, а она тихо сказала:

– Иногда то, что нас смешит, оказывается очень неприятным для других, так ведь? – И, больше ничего не говоря, она повела их в переднюю и вверх по широкой парадной лестнице, по-прежнему неся Дитя на руках. Потом велела: – А теперь все по постелям. И пожалуйста, никакого шума. Никакого хихиканья.

И дети отправились спать. Они совсем не шумели и, уж будьте уверены, не хихикали. Но перед тем, как заснуть, они всё же кое-что сказали друг другу:

– Когда няня Матильда улыбается, она на секунду становится такой красивой, правда?


Глава 7

НОВЬ побежали дни, и, утомлённые поистине огромным размахом озорства на суаре бабушки Аделаиды, дети жили вполне весело и без шалостей. Они ходили в зоопарк и ограничились только тем, что заперли Евангелину в пустой клетке обезьянника (к восторгу соседних обезьян, которые принялись совать ей сквозь прутья кусочки булки), да ещё пристроились к веренице детишек из монастырской школы, к великому недоумению монахинь-воспитательниц, вдруг обнаруживших вдвое больше учеников, чем раньше. В остальном же вели себя очень и очень хорошо. Правда, один раз они повернули задом наперёд большую шляпу, украшенную цветами, на голове бабушки Аделаиды, и почтенная дама в таком виде каталась по парку, любезно раскланиваясь с друзьями. Но ведь она об этом не узнала, поэтому вряд ли это считается. А ещё они наклеили на большой кусок жёлтого мыла надпись «Сыр» и послали его пренеприятной старушенции – матери мисс Крилль, – но эта шутка обернулась успехом, так что этот случай тоже считать не будем. (Старушенция была такая жадная, что постепенно сжевала всё мыло и к концу вошла во вкус. Поначалу мисс Крилль очень встревожилась, обнаружив мамашу, пускающую мыльные пузыри, но вскоре пообвыклась, а поскольку мыло стоило дешевле сыра, новое пристрастие старушки сэкономило её дочери кучу денег.) В общем и целом можно считать, что дети вели себя просто безупречно, и няня Матильда возила их в разные интересные места, рассказывала всякие истории, читала вслух – и становилась всё симпатичнее и милее с каждым днём. В общем, они прекрасно проводили время вместе, как вдруг…

Как вдруг

Вдруг как-то днём няня Матильда пришла в классную комнату и сказала:

– Ваша двоюродная бабушка Аделаида пригласила на чай подругу. Её зовут миссис Грин. Вы должны умыться, нарядно одеться и спуститься к ним в гостиную.

– Это чудесно! – воскликнула Евангелина и поспешила прочь вместе с мисс Крилль – выбирать очередное жуткое платье.

– Это ужасно! – простонали дети Браунов, но посмотрели на большую чёрную палку и добавили: – Хорошо, няня Матильда.

А потом тихо спустились в гостиную, как им было велено, и сели в кружок возле тёти Аделаиды и миссис Грин.

И гостья сказала:

– Я в жизни не видела таких воспитанных детей.

– Правда? – переспросила тётя Аделаида.

Она заметила, что их поведение, несомненно, улучшилось в последнее время, и приписывала эти благотворные перемены добродетельному примеру Евангелины.

– Когда я выезжала из дома, – сказала миссис Грин, – вот чем занимались мои дети.


Мэри пристегнула Младших друг к другу лямками сарафанов, и они ходили спиной друг к другу, лопаясь от смеха.

Валери где-то услышала, что если есть бумагу, то будешь заикаться, и скармливала страницы из тетрадки пуделю, пытаясь научить его говорить «г-г-г-гав!».

Элисон спрятала волнистого попугайчика, а в его клетку посадила кота; когда бабушка увидела кота, облизывающегося в попугаичьей клетке, с ней случилась истерика.

Адам засунул семейные письма в паровой котёл.

Сесили и Уильям натёрли воском сиденье стула своей новой гувернантки, и она соскальзывала всякий раз, как садилась.

А Маркус выкрасил стёкла её очков тонким слоем розовой краски, поэтому бедняжке всё казалось розовым, и она решила, что у неё воспалились глаза.

И все остальные мои дети просто ужас что творили.


– Вам нужна няня Матильда, – порекомендовала тётя Аделаида.

Забавное и странное ощущение охватило детей: как будто когда-то, давным-давно, такое уже случалось. Они быстро возразили:

– Только мы вам её не отдадим: она наша.

А няня Матильда стояла в дверях и улыбалась – но в то же время две большие слезы появились в уголках глаз и покатились по щекам. И по пути они как будто смыли с лица няни Матильды самые последние морщинки. Оно больше не было круглым и тёмным, и нос, прежде похожий на две картофелины, стал совершенно нормальный, а её порыжевшее чёрное платье засияло тёплым золотом. И няня сказала:

– Ах, дети, вы всё забыли! Когда я по-настоящему нужна, но не нравлюсь вам – я обязана оставаться с вами. А когда я вам уже не нужна, но вы всем сердцем хотите, чтобы я осталась, значит мне пора уходить.



– Ой, нет! – закричали дети. – Ты не можешь уйти! – И тут же начали придумывать новые шалости. Это оказалось непривычно трудно, но парочку выдумать удалось. – Мы ещё не очень хорошие, – с надеждой сказали они.

– Но мои дети хуже, – взмолилась миссис Грин.

– Похоже, это и вправду так, – развела руками няня Матильда и, сделав небольшой реверанс перед бабушкой Аделаидой, произнесла: – С вашего разрешения, мадам, с завтрашнего дня я начну работать с детьми миссис Грин.

Потом она улыбнулась детям и показалась такой прекрасной – несмотря на огромный торчащий Зуб, – что они разрыдались, умоляя:

– Не уходите! Не уходите!


Тем вечером, когда они все уже улеглись в постели, няня Матильда пришла и каждого одарила особым поцелуем и особым объятием и ещё сказала особое «доброй ночи». А когда она вышла, тихонько закрыв за собой дверь, дети спросили друг друга:

– Она сказала «доброй ночи» или на самом деле это было «до свидания»?

Но в глубине души они знали, что няня с ними прощалась.

Глава 8

ОЗМОЖНО, оттого, что на сердце у детей было так тяжело, им начали сниться сны – во всяком случае, нечто похожее на сны. Впоследствии они никогда не могли точно сказать, что из этого было сном, а что – реальностью, но их не отпускало ощущение, что нечто очень похожее с ними уже происходило.

Детям снилось, что после того, как няня Матильда закрыла за собой двери и весь дом погрузился в тишину, они встали и прокрались в сад, встретились под ивой и сказали:

– Ну уж нет, без неё мы тут точно не останемся. Давайте убежим! И вернёмся домой!

И вдруг, не успев понять, как это случилось, они и вправду побежали.

И не могли остановиться.

Дом был очень тих. Он стоял, высокий, тёмный и угрюмый, обиженно глядя, как они убегают. Он будто сам распахнул ворота и сказал: «Ну и ладно, ну и бегите: всё равно вы нам здесь не нужны». И дети почувствовали себя изгнанниками, выставленными за порог, но, когда с сомнением оглянулись на ворота и подумали, а не вернуться ли, створки сами собой захлопнулись перед их носом, и они заметили, что на воротах висит объявление: «Апастная енфекцыя, вхот васприщён». Так что вернуться они уж всё равно не могли – пришлось бежать.

И они побежали. Улицы были темны и пустынны, только газовые фонари проливали лужицы света, поблёскивавшие, как золотые соверены