Девки замерли. Жани, продержавшаяся в королевской постели больше года, явно ждала чего-то подобного, остальные перепугались. Глаза новенькой Светленькой умоляюще расширились, — она пыталась перехватить королевский взгляд.
Эшенба поманил наложниц. Девицы подползли, согнувшись, на коленях. Жани, сквозь опущенные ресницы, смотрела томно и покорно. Даже на расстоянии я чувствовал идущий от неё сладковатый запах нутта, смешанного с еще более сладкими духами. Как-то король обмолвился, что рыжая сука, несмотря на постоянное опьянение, услужливей любой шлюхи Севера. Нутта Жани получала вдоволь, но странным образом до сих пор не утонула в блаженном идиотизме. И сейчас она, сохраняя отстранённое спокойствие, выглядела, хм, приятно. Остальные пытались выставить грудь и пособлазнительнее облизать губы. Видел я подобные манеры в дешевых портовых борделях.
Король двинул пальцем в сторону Жани, — рыжеволосая отползла в сторону.
— Итак, кто нам не нужен? — Эшенба делал вид, что выбирает. — Либен, твое мнение?
— Они все прекрасны. Честно говоря, я изловил бы ещё парочку для ровного счёта, — сказал я.
— О, благородный милорд непомерно любезен. Думаешь, шлюхи оценят твою учтивость? — в голосе короля мелькнуло очевидное презрение.
Мне очень хотелось сказать, что за годы подобные игры нам приелись больше, чем неизменная солонина. Я наблюдал забаву десятки раз. Какой смысл мучить потаскушек, когда всё решено?
Король обернулся к Закройщику:
— Что скажешь? Как оценит сучек глаз мудреца и книгочея?
— С вашего позволения, Ваше Величество, я бы убрал чёрную, — пробормотал подзаборный лорд-мудрец. — С точки зрения эротической эстетики, она явно не вписывается в ваш ансамбль. Если оценить её физиологические параметры…
Брюнетка, кажется, её звали Ила, побледнела и зажмурилась. Она действительно отличалась от конкуренток — крепенькая, круглощекая. Другие были схожи, — хрупкие, легконогие. Ила… ну, она была с окорочками. Сейчас из-под густо накрашенных ресниц катились слёзы.
??? — Эс-тетика, — король с чувством покатал на языке мудрое слово. — Не знаю. Очень умно. Очень. Чересчур. Вероятно, мне ужасающе не хватает твоего образования. Я ведь начал было рассуждать просто. Подумал: зачем мне две белобрысые обжоры?
— Совершенно верно, — поспешил согласиться Закройщик. — И как я упустил из виду. Важна масть!
Король насмешливо покосился на него. Не знаю, с кем он сейчас больше играл. С девками, с образованным идиотом? Или издевался надо мной?
— Две белобрысые, действительно, как-то слишком, — задумчиво пробормотал Эшенба. — Что же делать?
Девок трясло. Обе плакали, но беззвучно, — король не любил громких звуков в своих покоях. Даже выражение девичьих лиц было схоже: одинаково молящее. Единственное различие: у новой Светленькой были надорваны углы губ, а старая, — её имя напрочь вылетело у меня из головы, даже если я его когда-то знал, — всё еще пыталась пособлазнительнее высунуть язычок.
— Смотри-ка, она всё еще хочет есть, — удивился король. — Нет, я просто не способен её прокормить. Решено!
Блондинка пискнула.
— Шлюхи, вы поняли? Одна здесь лишняя! — рявкнул король.
Первой кинулась на блондинку сидевшая в стороне Жани, оседлала колени обречённой подруги, прижала к ковру. Ила злобно обхватила жертву за плечи, — пухленькие руки в браслетах оказались сильны, — блондинка тщетно пыталась их разжать. Последней в волосы приговоренной вцепилась Светленькая.
— Держи! — король кинул ей короткий кожаный шнурок.
Светленькая суетилась, накидывая шнур на горло пытающейся трепыхаться девки. Наконец, захлестнула тонкую шейку, но теперь затянуться шнуру мешали ожерелья. Король кашлял-смеялся, наблюдая за вознёй. Девки ерзали неприлично, — блестели их оголённые взмокшие спины и руки, складки бархата и шёлка сбивались, оголяя напряжённые бёдра.
Я старался смотреть только на спину Жани. Рыжая девка не делала лишних движений. Не знаю, где она росла, но вряд ли нежилась на кружевных подушках богатого замка. Руки у неё… были правильные.
Закройщик, сидящий по правую руку от короля, просто окаменел. Похоже, развлечение его здорово увлекло. На толстом носу повисла здоровенная капля пота.
Последний хрип, пятки в мягких туфельках еще несколько раз ударили по ковру. Теперь слышалось только тяжелое дыхание девиц, выполнивших нелёгкую работу.
— Уберите, — с некоторым сожалением приказал король и тут же обернулся к Закройщику. — Кстати, тебе не понадобится для каких-нибудь опытов свежее мясо?
— Если позволит Ваше Величество, я бы проверил реакцию той кислоты… — выдавил из себя Закройщик.
— Твои опыты поистине бесценны для науки, — кивнул король. — Забирай.
Девицы с облегчением оставили тело, которое тащили к двери. Закройщик пытался взвалить труп себе на плечо, запутался в юбках. Наконец, выволок…
— Мой друг, — закричал король ему вслед, — будь осторожен. Она, наверняка, обмочилась. И почему они всегда так делают, просто ума не приложу… — он закашлял-засмеялся.
Жани подала бокал.
Глупо, но я не выдержал:
— Мой король, девка мертва. Пусть её спокойно примет море…
В следующий миг я не мог дышать. Рука короля с такой силой сжала мой ворот, что затрещала ткань. Я видел его пальцы, — на указательном лопнул старый шов, из-под лоскута сочилась темная жидкость.
— Что ты знаешь о смерти, чистый лорд? — прошипел Эшенба мне в ухо. — Ты любишь живых девок, наш друг — мёртвых. Кто-то из вас любит шлюх после меня, кто-то до меня. Стоит ли замечать разницу?
Железная рука заставила меня задрать голову выше. Король тряхнул кубок над моим лицом:
— Думаешь, вот это смерть? Нет, она глубже.
Белый червяк, щекоча, полз по моему носу. Ответить я при всём желании ничего не мог. Король и не нуждался в ответе. Оттолкнув меня на подушки, он отшвырнул кубок:
— Эй, Жани, — джину моему другу! Лорду Либену предстоит выезжать на рассвете…
Когда я выходил от короля, штормило, — стены раскачивались и ухали вниз. В галерее сидел Брехун и кормил мальчишку. На шее обезьяньего принца болталась верёвка, он устроился на чурбаке, неловко вытянув ногу. Глянул на меня зверёнышем, — видно, узнал. Но чечевичную похлёбку с солониной жрать не перестал. Я глянул на его битую ногу, — всё те же два обрубка копейного древка, грязные полосы ткани.
Видимо, джина во мне плескалось даже больше, чем я думал, потому что я повернул назад. Стукнул в дверь королевского покоя.
— Мой король, там этот мальчишка… Если нам от него что-то нужно, кость лучше вправить. Ибо сдохнет… В смысле, умрёт.
— Ты думаешь? — мирно отозвался король. Он лежал и его согревали девки. Я видел их среди подушек, — жались, ласкали многократно сшитую плоть.
— Лапа мальчишки распухла и синеет. Верный признак, — пояснил я приоткрытой двери и рыгнул.
— Скажи Брехуну и Коротышке, пусть повозятся, — проурчал Эшенба. — И пусть хорошо кормят выродка…
Поскрипывали колёса фургона. Я ехал чуть левее, копыта Смыка неторопливо ступали между заросших камней. Ветер изменился, — с моря несло солью, в которой таилось жаркое дыхание далёкого Жёлтого берега. К полудню здесь будет пекло. Пустошью нам придётся двигаться до завтрашнего вечера. Заночуем у Двух колодцев, утром выйдем на тракт. До Глора четыре дня пути.
В фургоне царило молчание. Сукс сидел на козлах, деловито встряхивая вожжами. Хвост лежал на пустых мешках: парню было совсем худо. «Хвосту пришла пора подлечиться. У него слишком дрожат руки», - сказал король, и его пятнистые губы дрогнули в улыбке. «Прихвати героя и будь милосердным». Я понял. Лучнику сказали, что он едет к лекарю. Есть такой в Глоре, — умелый и не болтливый. Это уж точно.
Подъём тянулся полого, камней в еще зелёной траве было немного, фургон шёл легко. Хорошее время весна. Насекомых мало, йиены и пишачи бродят дальше в холмах. Впрочем, сейчас нам придётся сворачивать туда же. На подъеме будет сложно, — фургон хоть и пуст, но толкать его через осыпи ещё то удовольствие.
Слева сверкнул ослепительный морской простор. Из-под тента фургона высунулся Сукс:
— Милорд, прикажите сворачивать? Надо бы облегчиться.
Я поморщился:
— Давай. Без напряга.
Сукс хохотнул и полез из фургона. Хлопнул по колену Хвоста:
— Пойдём, брат.
— Да мне вроде не надо… — вяло пробормотал лучник.
— Надо-надо. Нам лучше знать. Да лук-то оставь… — Сукс без церемоний ухватил больного за шиворот.
Я сплюнул. Вот животное. Сказано же было, — мягко.
Оказавшись на земле, Хвост взглянул мне в лицо. Я молчал. Лучник попытался усмехнуться, но сил даже на это не хватило, он едва стоял на ногах.
— Пошли, брат, — Сукс потянул его за рукав. — У моря, на ветерке-то…
Я много раз видел, как умирают люди. Все без исключения надеялись пожить ещё. Хвост из настоящих бойцов.
Они шли к обрыву. Сукс подталкивал товарища в спину, — не терпится управиться, в городе давно не был, поразвлечься охота. Хвост ковылял с трудом, колени его старчески подгибались.
Я накинул поводья на скобу фургона, зашагал следом.
Ветер донёс слова Сукса, на краю обрыва развернувшего лучника к себе лицом:
— Мешок твой парни уже разобрали, а мне кинжал достанется. Да что ты глазами лупаешь? Оглох, что ли? Снимай.
Он потянулся к кинжалу конгерской работы, висящему на поясе Хвоста. Лучник вырываться не стал, колени его подломились, он ткнулся головой в живот бывшего товарища. Но я заметил движение костлявой кисти к голенищу сапога.
Видно, уже обрезали боги нить его жизни. Сотню раз я видел Хвоста в бою. Жилистый, костлявый, быстрый, как болотная гадюка желтушников, он и стрелой, и ножом бил без промаха. Но всё осталось там, в прошлом.
— Да стой ты, дохляк! — Сукс сорвал ножны с кинжалом и тут же ударил лучника в горло своим ножом. Отклонился, стараясь не запачкаться, и, упёршись ногой в грудь, отпихнул Хвоста. Лучник беззвучно исчез за кромкой обрыва.