Портных и железнодорожников,
Но лишь художники открыли,
Как прорастают эти крылья.
А прорастают они так:
Из ничего, из ниоткуда,
Нет объяснения у чуда,
И я на это не мастак.
«Я иду по городу…»
Я иду по городу —
Мысль во мне свистит:
Отпущу я бороду,
Перестану пить,
Отыщу невесту,
Можно – и вдову,
Можно – и не местную,
Клавой назову.
А меня Сережей
Пусть она зовет,
Но с такою рожей
Кто меня возьмет?
Разве что милиция,
И пешком – под суд.
За такие лица
Просто так берут.
Да, дошел до ручки,
Да, теперь хана.
День после получки,
Денег – ни хрена.
Что сегодня? Пятница?
Или же четверг?
Пьяница, ты пьяница,
Пропащий человек.
Может, мне податься,
Скажем, во Вьетнам?
Да война там кончена,
И порядок там.
Ну а если в Чили?
С хунтой воевать?
Ведь меня учили
В армии стрелять.
Ночью на заборе
«Правду» я читал:
Сговор там, не сговор?
Не понял ни черта.
Ясно, убивают,
А я в стороне.
Хорошо, наверно,
Только на Луне.
«Неправда – жизнь не оборвалась…»
Неправда – жизнь не оборвалась,
А прекратилась. Да, прервалась.
Ну, потеряли эту малость —
На то пока не наша власть.
Я верю в то, что жизни прелесть
Преобладает надо всем.
Мне жизнь пока что не приелась,
Я от нее не окосел.
«Зубы заговаривал…»
Зубы заговаривал,
А теперь – забыл
Я секреты варева,
Тайны ворожбы.
Говорю: дорога
Лучше к январю.
Что глазами трогал,
То и повторю.
То, что губ касалось,
Тронула рука —
Это не казалось,
А наверняка.
Говорю: во плоти
Вижу существо,
А во мне колотит
Жизни волшебство —
Зубы заговаривать,
Чепуху молоть,
Чтоб дорожкой гаревой
Убегала плоть.
Чтобы возле рынка
В сборище людском
Плавать невидимкой
В небе городском.
«Хоронят писателей мертвых…»
Хоронят писателей мертвых,
живые идут в коридор.
Служителей бойкие метлы
сметают иголки и сор.
Мне дух панихид неприятен,
я в окна спокойно гляжу
и думаю – вот мой приятель,
вот я в этом зале лежу.
Не сделавший и половины
того, что мне сделать должно,
ногами направлен к камину,
оплакан детьми и женой.
Хоронят писателей мертвых,
живые идут в коридор.
Живые людей распростертых
выносят на каменный двор.
Ровесники друга выносят,
суровость на лицах храня,
А это – выносят, выносят —
ребята выносят меня!
Гусиным или не гусиным
бумагу до смерти марать,
но только бы не грустили
и не научились хворать,
Но только бы мы не теряли
живыми людей дорогих,
обидами в них не стреляли,
живыми любили бы их.
Ровесники, не умирайте…
«Я пуст, как лист…»
Я пуст, как лист,
как пустота листа.
Не бойся, не боись,
печаль моя проста.
Однажды, наравне,
заговорила осень,
и это все во мне,
а остальное сбросим.
Пускай оно плывет,
все это – даже в лето…
Безумный перелет —
но в это, это, это.
«О, когда-нибудь – когда?..»
О, когда-нибудь – когда? —
Сяду и себя забуду
Не надолго – навсегда,
Повсеместно и повсюду.
Все забуду. Разучусь.
(И разуюсь, и разденусь.)
Сам с собою разлучусь,
От себя куда-то денусь.
«Спаси меня, Катя Васильева…»
Спаси меня, Катя Васильева[17], —
О жалкие эти слова,
А ты молодая, красивая,
Пускай мне конец – ты права.
Не плачу. Не то разучаюсь,
Не то разучили меня,
Но вот под конец получалось —
Одна у меня ты родня.
Твою фотокарточку мятую
Из рыночного ларька
Которые сутки не прятаю —
Заслуга невелика.
Но пусто на сердце и сухо,
Прости меня, Катя, привет.
Уж лучше была бы ты сукою,
Но ты, к сожалению, нет.
Баллада про тихое отчаяние
Ларисе
Тихое отчаяние на меня находило не раз,
Отчасти отчаяние было как водолаз,
Но чем тише и глубже оно уходило во тьму,
Тем более и более я доверял ему.
Я болен, но не так, не тихим отчаянием,
Скрывающимся в траве,
Не таким, не нечаянным —
С февралем в голове, —
Не с Офелией – дудочкой, черепом,
Не венком по воде, не пляшущим деревом,
А тем, тихим отчаянием – не то чтоб,
И стоя, а не качанием,
Не пулей в лоб.
О господи, был бы я верующий, а то атеист,
Вера моя – звери еще и чистый лист,
Отчетливое отчаяние, обыденность его,
Слова-то пустые: печальное, печенье – а то ли – чайная,
И ничего неохота, ни синего зимнего темного стекла,
Более того – неохота, чтоб ночь текла,
А чтоб не кончалась,
И более того – неохота,
Чтобы во сне лодка качалась,
Тоже – забота!
Ну – покачай лодку. Еще чего?
Перебираясь неловко —
А для кого?
И по той лодке, ловко, не ловко, – ладно
Без уловки, и без улова —
Была б не баланда – ладно,
Иллюзии, иллюзии, – иллюзион.
Иллюзион смотреть – иллюзорно —
Не зазорно,
Не стыдно, хотя б, —
Аллей – ап!
Нет, ни в коем случае – не зазорно,
Это все равно что спать на газете посреди газона
Или же ночевать на скамейке у окружного моста,
Идея проста – можно спать между рельсами того же моста.
Все это – в порядке вещей, – а вообще,
Тихое отчаяние – отвяжись,
Как нечаянная радость – возникни,
Вроде Самофракийской Ники – да, вроде,
При всем честном народе, во саду ли, в огороде
И с лошадью на броде – тихое отчаяние,
Орет – ножи-вилки точаем!
Кому – убыль,
А нам – прибыль.
Кому – рубль,
А кто выбыл.
Тихое отчаяние – не масоны.
Надо – воду качаем,
Арифметике обучаем,
Венчаем —
Тихое отчаяние приучено, приручено,
Все к лучшему.
«Вчерашний день погас…»
Вчерашний день погас,
А нынешний не начат,
И утро, без прикрас,
Актрисою заплачет.
Без грима, нагишом,
Приходит утром утро,
А далее – в мешок —
Забот, зевот… И мудро —
Что утро настает
И день не обозначен,
И ты небрит и мрачен.
Светлеет. День не начат,
Но он пешком идет.
«Ни словом, ни делом…»
Ни словом, ни делом
Ни в чем не виня,
Но что бы ты делала —
Вместо меня?
А что б получилось
Из этой тоски?
Вязала б, вязала,
Наверно, носки.
Красные, зеленые
Или даже белые…
Я носков не вяжу,
Ничего не делаю.
Я мараю по листу
И себе раскидываю,
Но давай начистоту —
Я тебе завидую.
«Есть такая девочка…»
Есть такая девочка
В городе Москве,
Девочка не денежка —
Золото в тоске.
Есть такая девочка —
Вечером, с утра —
Для нее я дедушка,
А по мне – сестра.
Я смешу ее, смешу,
Вру или печалю,
А она мне – парашют,
Белый да печальный.
Ничего она о том
Не подозревает,
Я люблю ее за то —
Плачет и зевает!
Плачет и зевает,
Мается и мает,
Ходит, как гусыня, —
А бы ей бы сына,
А бы ей бы дочку —
Чтоб не в одиночку…
А бы, а бы, а бы —
бабы, бабы, бабы.
«Живет актриса в городе Москве…»
Живет актриса в городе Москве…
Чего ж актриса суетится?
Актриса в зеркальце глядится,
Глаза хохлацкие – в тоске.
В глазах – хохлацкая тоска.
Давай, актриса, потоскуем —
Как жаль, что ты не потаскуха, —
Тебя бы проще приласкал.
Что стих! Ладонь на голове