И остальное – ерунда!
Пожалте – танцовщица!
Даша челкой повела – как дела?
Я слона вам привела – есть метла?
Нынче что-то снегопад – все бело,
И слона, как Самарканд, замело.
Ох, простудится, боюсь! Ох, боюсь! —
Он на улице – зато я посмеюсь!
Раз, простуженный, пошел он в магазин
Мне для ужина купить лососин.
Раз чихнул он в магазине – и привет!
Магазина лососины больше нет!
…И по крыше вслед за Дашей
Слон идет, ушами машет!
Самый зимний в целом мире
Слон по имени Порфирий!
Познакомьтесь – это Проша,
Это папа, это лошадь,
Это наш ученый кот
В кепке задом наперед.
Это, Проша, воробей,
Имя вспомнить – хоть убей!
«Прохор, – Даша говорит, —
По-индусски говорит».
Кот расправил длинный ус —
И спросил:
«Значит, Проша, вы индус?
Гран мерси!»
Даша кепочку поправила коту —
«Помолчал бы ты, а то – переведу!
В снег, в порошу улетает дирижабль!
Только Прошу вы не смейте обижать!
Проша, Проша – что с тобой? Не реветь!
Будь хорошим! Ты же слон – не медведь!»
Оказалась скатерть кстати —
Проше вытерла глаза,
А у Проши ровно в скатерть
Помещается слеза.
Но тут появляется летчик,
И летчику не до примочек.
«Где тут гражданка певица,
Которую ждет заграница?
А все посторонние лица
Прошу поскорей удалиться!»
Отдает он Даше честь:
«Вещи здесь?»
«На дорогу бы присесть…
Время есть…
Дирижабль это мой,
А не ваш,
Я пришла к себе домой —
Ну-ка, марш!»
Отослала Даша летчика назад
Проверять у дирижабля тормоза,
А сама посмотрела на Прошу:
«Ах, прощай, мой любимый, хороший! —
И добавила строго: – Порфирий!
Не твори беспорядка в квартире!
И не топай – на восьмом этаже!
Ты в Европе, а не в Индии уже!
А то скоро прилечу-прилечу
И такое закачу-закачу!
ЗА-КА-ЧА-ЕШЬ-СЯ!»
И – улетела!
Стихи 7 октября
Почему и во всем непременно
Мне охота себе объяснить
И осенней воды перемену,
И осоки железную нить?
По ту сторону речки, над лесом
Появилась во мне и сама
Мелочами своими воскресла
Незабвенная эта зима…
На ледяной реке —
Следы, дымы и звуки,
И варежка в руке —
Предчувствием разлуки.
А солнце в январе —
Из-за того же леса.
А я на лед смотрел —
Мне это интересно.
После просмотра «Детей райка»[19] – осенью 1973 года
Даше
Чего-то плакать стал в кино,
Хотя кино не те,
Но хорошо – пока темно —
Не видно в темноте
Ни мокрых глаз или ладонь,
Прижатую слегка,
За все страданья примадонн
Родных «Детей райка».
Там и потеря, и тоска.
Потери – через раз.
И заработок из-за куска,
И от куска отказ.
Неразделенная любовь,
И разделенной свет,
И столкновенье чуждых лбов —
Чего там только нет.
Бездомность, блеск и нищета.
Невесел и конец,
Когда понятна вся тщета
Двух любящих сердец.
Но из Повторного кино
К Никитской выходить.
Кому перо, кому станок,
Кому портвейн пить.
Но на Никитской, у кино,
Я видел то молчанье —
И астроном, и агроном —
Как бы однополчане.
Даше
Глаза мои опухали,
Ресницы машут лопухами,
Одна ресница как лопух,
Другая – веточкой еловой —
По девочке светлоголовой
Слезой падет на летний луг.
А людям – пожимать плечами,
С чего же так орать ночами,
Как морж или медведь,
С чего же все на свете путать,
Котенка под рубахой кутать,
Штанов, по сути, не иметь.
Жить обреченным явно на смех,
А между тем спокойно, насмерть,
Блевотиной освободя,
Жить для себя.
Качайся в смехе, покачайся,
Но ты особо не печалься,
Сегодня – точно не помру.
Я комнату спокойно отопру,
Ботинки в сторону отброшу,
Чернил налью в твою галошу,
Рукою об руку потру.
«Прощай, мое сокровище…»
Прощай, мое сокровище, —
Нелепые слова,
Но как от них укроешься —
Кружится голова.
И мартовская талость
Бросается и рвет.
Мне докружить осталось
Последний поворот.
«Жили-были волки…»
Жили-были волки
У зеленой елки,
Прятались под ветками
Со своими детками.
Елку срубили,
Волков не спросили,
Потому что волки
Проживут без елки.
Колыбельная
Спят в диване валенки
И галоши спят.
Ты усни, мой маленький
Бледнолицый брат.
Сном объяты площади,
Летний сад молчит,
И на медной лошади
Медный всадник спит.
«Не прикидываясь, а прикидывая…»
Не прикидываясь, а прикидывая,
Не прикидывая ничего,
Покидаю вас и покидываю,
Дорогие мои, всего!
Все прощание – в одиночку,
Напоследок – не верещать.
Завещаю вам только дочку —
Больше нечего завещать.
Я шагаю по МосквеСценарий
С земли всегда завидуешь пролетающим над тобой, и тем, кто улетает, тоже завидуешь, и почему-то с большим уважением относишься к прилетающим, особенно в первый момент. Стоит для этого только посмотреть посадку большого реактивного самолета, когда он, выпустив тормозной парашют, с ревом и пламенем из-под двигателей катится по бетону и крылья его, резко откинутые назад, покачиваются, дрожат от напряжения, а на бетоне остаются черные следы.
Наконец к самолету подкатывают трап. Следует короткая пауза, а затем дверь открывается, ее открывают изнутри, и мы ждем появления мужественных людей, спустившихся к нам, но люди выходят сонные – так, во всяком случае, было в это утро в Шереметьеве.
В числе других пассажиров в Москву прилетел молодой человек в синем несгибаемом, непромокаемом плаще с клетчатой подкладкой, заметной потому, что плащ был расстегнут. Появившись из дверей самолета, он выпрямился, жадно вдохнул утренний воздух, оглядел с высоты трапа новое здание аэропорта, похожее своей прозрачностью и простотой на обложку журнала «Техника – молодежи», и быстро, насколько ему позволяли идущие впереди, сбежал с трапа.
Володя, не ожидая, пока разгрузят самолет, а пассажиры усядутся в низкие вагончики микроавтобуса, пошел напрямик к зданию аэропорта.
Он был, что называется, долговяз. Руки торчали из-под рукавов плаща, уши торчали, короткие светлые волосы, кое-как приглаженные рукою, топорщились, и выражение лица его было решительное и в то же время детское.
В аэропорту Володя подошел к справочному бюро.
– Скажите, пожалуйста, – обратился он в окошечко, – на Ижевск самолет вовремя?
– Задерживается! – громко прозвучал голос из висящего над окошком репродуктора.
Володя даже вздрогнул от неожиданности.
– На сколько?
– А я почем знаю. Погода нелетная…
Погода действительно была неважная – пасмурно, ветер. Того и гляди хлынет дождь.
– Видите ли, я командировочный, меня на работе ждут…
– А я тут при чем? – Голос в репродукторе начал раздражаться. – Раньше двенадцати ночи все равно не улетите.
Володя постоял еще молча перед окошечком, хотел было что-то сказать, но потом не стал и отошел.
Он вскоре отразился в большом, до самого пола, зеркале. Видимо, он себе не понравился. Небрит, ботинки грязные.
В этом же зеркале отразились три старших лейтенанта. Несомненно, что они шли из ресторана, но держались старшие лейтенанты хорошо, с большим достоинством.
Володя нашел за кафе недалеко от аэропорта шланг, из которого, скорей всего, поливают газоны. Он снял плащ, пиджак и, оставшись в одной рубашке, сначала вычистил мокрой травой ботинки. Потом достал из сумки пасту, зубную щетку и почистил зубы, затем снял рубашку и, поеживаясь от утреннего холодного ветра, пустил воду из шланга посильнее.
Поливать самому себе не очень удобное занятие. Он был уже намылен, глаз, естественно, не открывал и не мог видеть, что ему решили помочь.
Подошла девушка в синем плаще за восемьдесят рублей новыми деньгами, молча взяла у него шланг одной рукой (другую продолжала держать в кармане) и умело, так чтобы за штаны не налилось, помогла ему.