Кэтрин нахмурилась.
– Топклифф? Он снова ее арестовал?
Ворчание старика перешло в смех.
– Нет, она отправилась туда по доброй воле. Разве вы не слышали? Да и живот у нее день ото дня все больше, так сказал мне Николас.
– Николас?
– Мой мальчик, Ник Джонс.
Кэтрин стало плохо. Николас Джонс, мерзкий подручный Топклиффа. Он хочет сказать, что Энн Беллами носит под сердцем дитя? Как такое могло произойти? Этот злобный старик следил за каждым ее шагом.
– Можно мне войти? – сказала она. – Я хочу поговорить.
Старик шагнул в сторону.
– Пожалуйста, госпожа. В моем скромном жилище всем рады.
Кэтрин шагнула в темную прихожую. Дальше, в другом дверном проеме, она увидела глаза хозяйского мастифа и ощутила его злобу. Пес залаял громче. Старик заковылял к мастифу и ударил его палкой по голове. Пес завизжал, затем лег и затих.
– Я говорил вам, что мой Николас должен получить много денег? Гадалка по стеклянному шару сказала, что мой мальчик однажды разбогатеет, так и будет. Уверен, он станет очень знатным джентльменом.
Ужасная мысль родилась в голове у Кэтрин. Если Энн действительно была беременна, уж не Николас Джонс отец ее ребенка? Хитрый и жестокий, как Топклифф, он так же, как и его хозяин, любил проливать реки крови. Могла ли милая, невинная Энн позволить этому чудовищу совратить себя?
– Уверен, что у нее родится хорошенький малыш и мы убережем его от Гнилого Трона[5]. Маленькая грязная потаскушка…
Кэтрин впала в бешенство. Обеими руками она толкнула старика в грудь.
– Да как вы смеете говорить о ней такие вещи? Это вы довели ее! Вы, ваш мерзкий сынок и Топклифф.
Старик отпрянул во мрак, защищаясь поднятой палкой.
– Она грязная шлюха, госпожа. Маленькая грязная шлюха. Мы все с ней позабавились, так что неизвестно, кто отец ее ублюдка.
– Нет, это неправда.
– Она как сучка во время течки. Все время…
На мгновение Кэтрин показалось, что у нее хватит сил убить этого человека. Выхватить у него палку и забить его до смерти, как он бил свою собаку.
Это желание напугало ее. Кэтрин застыла на месте. Говорить больше не о чем, ей остается или убить его, или уйти. Она взглянула на него, съежившегося в тени со жмущимся к нему грозным мастифом, их глаза во мраке казались глазами демонов, затем повернулась и пошла прочь. Выйдя из дома, она закрыла глаза и на мгновение остановилась. Ее трясло. Сердце Кэтрин бешено стучало, ей стало дурно. Первый круг ада находился здесь, сразу за городскими стенами Лондона, на Холборн-Хилл.
Большая зала в Эссекс-Хаус сверкала огнями. Причудливые канделябры, в каждом из которых горело несколько дюжин свечей, светились и мерцали, словно море сияющих драгоценных камней. Повсюду сновали облаченные в ливреи слуги с подносами, полными бокалов великолепного вина и нежных засахаренных фруктов. Музыка в исполнении двух дюжин виол разливалась в воздухе над головами громко болтающих трех сотен пирующих гостей.
Джон Шекспир стоял у дверей. Даже при дворе он не видел подобного великолепия, и его одеяние – он был в своем старом, расшитом голубым и черным с золотым дублете для приемов при дворе – казалось бедняцким рубищем на фоне великолепных одежд, в которых щеголяли гости.
– Так-так, господин Шекспир, вижу, вы все-таки нашли в себе силы появиться при дворе королевы Летиции.
Он повернулся, и его взгляд уперся в груду плоти, которая оказалась мясистым лицом Чарли Макганна.
– Королевы Летиции, господин Макганн?
– Не питайте иллюзий, она здесь государыня. Здесь правит Волчица, а мы все – ее подданные.
Мимо них, кувыркаясь, пронесся акробат, но Шекспир едва его заметил. Более всего его поразили, даже привели в смятение, непочтительные речи Макганна. Если сэра Джона Перрота приговорили к смерти за то, что он назвал Елизавету «обмочившейся кухаркой», какова же будет расплата за выказывание королевских почестей, пусть даже и в шутку, кузине королевы и ее заклятому врагу Летиции Ноллис?
– Последили бы за своим языком, господин Макганн, иначе его вам укоротят. И даже милорд Эссекс не сможет вас спасти.
Макганн энергично хлопнул его по спине.
– Эх вы, наивный дурачок, Шекспир. Поверить не могу, что Уолсингем держал у себя на службе такого простака.
Шекспиру надоела его болтовня. Взяв у слуги с подноса бокал вина, он направился в глубь толпы. Виолы замолчали, и на расположенный в десяти футов от него богато задрапированный помост, занимавший всю ширину одной из стен залы, поднялся человек. По обеим сторонам помоста затрубили герольды, все затихли, обратив взоры к помосту.
Человек был одет в шутовской разноцветный костюм. На шляпе и ярких рукавах звенели колокольчики.
– Милорды, леди и джентльмены, Волчица просит тишины.
Раздался медленный барабанный бой, и четверо мужчин в одеянии туземцев из Нового Света вынесли на помост похоронные носилки. На «туземцах» были лишь набедренные повязки из мягкой кожи, волосы по бокам были выбриты, а оставшаяся по центру шевелюра торчала вверх, слегка зачесанная назад, довершало прическу воткнутое в макушку перо фазана. На носилках лежала женщина. На ней было великолепное придворное одеяние и волчья маска. Толпа гостей взорвалась смехом.
«Туземцы» опустили носилки, и Волчица сошла на помост. Сделав осторожный шаг, она запрокинула голову и издала громкий вопль, словно воющий на луну волк. Женщина сняла маску и распахнула объятия, развернув ладони вверх: это была мать Эссекса, Летиция Ноллис, внучка сестры Анны Болейн, Мэри, рыжеволосая, как и ее кузина Елизавета, но внешне гораздо привлекательней своей царственной родственницы. У нее были мягкие красивые черты лица, миндалевидные глаза, а на лице всегда играла теплая улыбка, перед которой на протяжении всей ее жизни не мог устоять ни один мужчина.
Шекспир отпил вина и наблюдал, как Летиция, которой исполнилось почти пятьдесят лет, но благодаря своей красоте выглядела она вдвое моложе, приветствовала гостей и приглашала их насладиться «небольшим представлением театра масок, подготовленным для вашего удовольствия одним из наших самых выдающихся поэтов и актерами…».
Под гром аплодисментов Летиция сошла с помоста, и ее тут же сменила буйная толпа акробатов и актеров. Неожиданно стало тихо и все актеры замерли, застыв, словно деревья в лесу.
– Тс-с-с, – произнес шут, приложив руку к уху. – Слышите, по лесу кто-то идет? Мне кажется, это королева фей.
Виолы заиграли медленную мелодию, и все взгляды обратились ко входу на помост, что располагался справа, где появились три фигуры, из которых две оказались карликами в костюмах обезьян и с цепями на шее. Цепи крепились к поводкам, которые держала третья фигура, одетая в темное, словно ведьма, в островерхой шляпе и с фурункулами на осунувшемся белом лице.
– Кланяйтесь, кланяйтесь, на колени все и вся, – сказал шут. – Это и есть королева фей! А с ней ее закадычные дружки, малыш Уильям и Роберт Горбун.
Шекспир был ошеломлен. У одной из «обезьян» была длинная белая борода, а у другой – горб. Всем было понятно, что они изображают Уильяма Сесила – лорда Бёрли – и его сына Роберта. Что же до королевы фей, которая предстала в образе древней, похожей на ведьму старухи с рыжими волосам и изъеденным оспой выбеленным лицом, то она олицетворяла саму Ее величество, Глориану, королеву Елизавету Английскую. Это была государственная измена. Наказанием за подобное и для мужчины и для женщины была мученическая смерть. Только за то, что вы оказались зрителем на этом спектакле, вас могли отправить в Тауэр, а уж за смех над этим зрелищем вы лишились бы глаз. Шекспир оглянулся, ожидая увидеть разинутые рты гостей, пораженных подобным надругательством. Но его окружало море перекосившихся от смеха лиц и оглушительные аплодисменты.
Остальное действо он наблюдал словно в забытьи. Ему хотелось бежать из этого дома как можно быстрее и дальше и никогда не возвращаться из страха лишиться головы, но он не мог сдвинуться с места, словно находился под воздействием каких-то чар. Неужели репутация Елизаветы в Англии пала так низко, что за ее спиной подданные осмеливаются устраивать подобное? И вдвойне удивительна сама мысль о том, кто стоит за всем этим: любимая игрушка Елизаветы, граф Эссекс в союзе со своей матерью, Волчицей Летицией.
В зале Шекспир заметил лица членов знатных семейств: в центре находился Эссекс в окружении приближенных, в числе которых были графы Саутгемптон и Ратленд, братья Френсис и Энтони Бэконы, отважный, любящий риск сэр Генри Дэнверс и Джелли Мейрик – все они считались его ближайшими сторонниками как дома, так и на поле битвы. В отдалении он заметил Чарли Макганна, заговорщицки беседующего о чем-то с прямым как палка военным помощником Эссекса сэром Тоби Ле Невом. Рядом сестра Эссекса Пенелопа Рич, которая была на четыре года старше своего брата, оживленно болтала с красавчиком Чарльзом Блаунтом. А затем, со смесью облегчения и тревоги, Шекспир увидел своего брата, Уильяма, в компании, где среди прочих была и жена Эссекса, Френсис.
На помосте под грохот цепей обезьян ведьма продолжала:
– Я знаю, что у меня тело слабой и немощной женщины, – произнесла она фальцетом, словно евнух из гарема. Толпа дерзко рассмеялась, затем голос ведьмы стал ниже, как у рыночного лавочника, расхваливающего свой товар, и она – или, скорее, он – задрала свои юбки, продемонстрировав голые волосатые ноги и огромный, словно у быка, член.
– Но у меня яйца и член короля, короля Англии.
Шекспир в ужасе протиснулся сквозь толпу гуляк к своему брату. Он кивнул в сторону помоста и тихо произнес ему на ухо:
– Надеюсь, ты в этом не замешан?
Его брат в недоумении поднял брови.
– Все затеял этот идиот Грин. Вон он, там, хорохорится со своими гнусными приятелями, добровольно засовывая голову в петлю.
Шекспир проследил за взглядом брата. Драматург Роберт Грин находился в центре всеобщего внимания вместе со своей любовницей Эм Болл и прочими неприятными персонажами. Эта летняя пирушка Эссекса собрала весьма любопытную компанию искателей удовольствий. Уилл тронул его за плечо: