Все, что мы могли делать, – это наблюдать, как пять фигур в скафандрах, шагая медленно и тяжело, продвигаются обратно к носу «Монетты». Они шли, раскачиваясь, как механические фигурки, у которых почти закончился завод.
– Прозор и Хиртшал уходят из поля зрения, – сказала я. – Остальные трое все еще следуют за ними.
Наши пушки остановились. Триглав со скрипом поднял забрало:
– Нам крышка. Стволы расплавились или закончились снаряды, – может, и то и другое. Ты видишь Трисиль?
– Не уверена. Может, она идет последней?
Он выглянул в иллюминатор:
– Да, это она. Рэк и Жюскерель чуть впереди.
Фигура, по поводу которой я была уверена, что это Хиртшал, резко остановилась, и я, испытав мгновенный прилив глупости, прокляла его за нерешительность. Но потом увидела, что его что-то пронзило насквозь. Тонкая блестящая линия вошла в его правое плечо, вышла из левого бедра, концом вонзилась в корпус, пригвоздив его к месту, как мотылька.
Гарпун.
У оружия, должно быть, имелась бронебойная головка, а входное и выходное отверстия, которые оно проделало в его скафандре, были шире диаметра древка. Дыхаль изливалась гейзером из этих двух дыр, и вместе с дыхалью сыпались блестящие розовые капли, как груз из пробитого трюма.
Прозор пыталась помочь Хиртшалу. Хотела остановить поток дыхали и крови, прижав одну ладонь к его плечу, другую – к бедру, прильнув лицевым щитком к щитку. Но газ вырывался между ее пальцами, как будто насмехаясь над бесплодными усилиями.
– Прозор! – крикнул Триглав. – Все кончено, оставь его! Скорее внутрь, пока эти твари не убили еще кого-то.
Но ни одна сила во Вселенной не сумела бы заставить Прозор повернуться спиной к парусному мастеру. И в конце концов все решили не слова. Гарпун взорвался, превратившись в полосу яркого, как солнце, огня, который прожег Хиртшала насквозь: злобная энергия отыскала каждый стык, каждый шов в броне скафандра. Свет излился из запястий, локтей и коленей, талии и шеи. Лицевой щиток превратился в прикрытый темной решеткой прожектор.
Хиртшал развалился на части. Его шлем уплыл в сторону, затем – руки, туловище и верхняя часть ног. Остались только магнитные ботинки, все еще прикрепленные к корпусу корабля.
– Хиртшал…
Триглав положил руку мне на запястье:
– Лучше поплачь о нем позднее.
– Почему он не взорвался сразу?
– Потому что такой способ – более жестокий, – сказал Триглав.
Ракамор подтолкнул Прозор вперед. Я уже почти потеряла их из виду за изгибом корпуса, когда еще один гарпун настиг Трисиль, пронзив ее голень между коленом и лодыжкой. Трисиль наклонилась, пытаясь вытащить гарпун из ноги. Ракамор и Жюскерель повернули назад, а Прозор махнула им рукой, чтобы шли дальше. Они вернулись к Трисиль и попытались вытащить гарпун из ее скафандра. Он намертво застрял в корпусе корабля.
– Нет, – прошептала я.
Видно было, как они переглядываются. Трисиль замахала обеими руками, отгоняя их прочь. Ракамор сделал нерешительный шаг назад, затем протянул руку. Его кулак сомкнулся вокруг руки Трисиль, а затем он наклонился всем телом – и я поняла, что это не последняя попытка спасения, а капитанское прощание.
Ракамор разжал хватку, но, даже отступив назад, не отвел взгляда от своей коллеги. Затем гарпун вспыхнул, и его яркое сияние, казалось, пронзило весь сапог Трисиль и ее голень. Она замахала руками, и ее пронзенная нога распалась ниже колена, сожранная яростным расплавленным сиянием.
Ракамор попытался схватить ее за руки, но было уже слишком поздно. Трисиль полетела прочь от «Монетты», и обрубок ее ноги все еще дымился.
– Триглав, мне очень жаль…
– Трисиль, – проговорил он. – Трисиль. Моя Трисиль.
Я почувствовала колыхание дыхали и в панике вздрогнула. В корпусе дыра! Но, даже не взглянув на меня, Триглав успокаивающе поднял руку. Его голос был удивительно ровным и спокойным, учитывая, что он только что видел.
– Просто открылся шлюз, чтобы впустить отряд, вернувшийся из шарльера. Обычно мы сперва выравниваем давление как следует.
Долго ждать их возвращения не пришлось. Ракамор уже стягивал шлем с белой макушкой, входя в камбуз. За ним появилась Прозор со шлемом в руках, а следом – Жюскерель с большим деревянным ящиком.
– Казарея и Мэттиса больше нет, – сказал Ракамор, прежде чем кто-то из нас успел выпалить какой-нибудь вопрос. – Они погибли, когда подбили катер.
Хотелось верить, что он ошибся, что оба этих человека все еще дышат, но в глубине души мне было ясно, что Ракамор сказал правду. И я подумала о них обоих, о том, как они были добры ко мне и Адране, и в особенности о Казарее, которого я привыкла считать порядочным человеком, желающим лучшего для всех вокруг, – и вот теперь они ушли, и быстрота, с которой это произошло, была чересчур шокирующей, чтобы все осознать. Не думаю, что до той поры действительно испытывала горе: когда мама умерла, мы обе были маленькими, а ведь некоторые эмоции можно ощутить по-настоящему, лишь когда становишься старше. Но это было не просто горе. Я к тому же разозлилась – отчасти на себя, за то, что не заговорила о своих опасениях раньше.
– Они страдали? – спросила я.
– Нет, – ответил Ракамор. – Единственная милость заключается в том, что все случилось быстро. – Тут он скрипнул зубами и продолжил после паузы, взяв себя в руки: – Боюсь, мы также потеряли Хиртшала и Трисиль, которым такой милости не выпало. Думаю, вы все видели. Триглав… прости. Мы сделали все, что смогли.
– Вы сделали больше, чем должны были, – ответил Триглав.
– Думаешь, это она?
– Если это не «Рассекающая ночь», кэп, то у нее появилась злобная сучка-близнец. Теперь эта дрянь достаточно близко, чтобы ее можно было увидеть. Взгляните сами.
Триглав имел в виду один из экранов, который давали вид через камеру снаружи корабля. Поначалу было трудно понять, на что я смотрю: казалось, кто-то сделал коллаж из всевозможных лоскутов черной ткани, настолько похожих, что невозможно было сказать, где заканчивается один кусок и начинается другой. Но постепенно мои глаза распознали общую форму.
– Оно… похоже на нас, – сказала я.
Это был солнечный парусник, развернутый носом так, что мы видели его разинутую пасть. Я не могла определить, превосходит он «Монетту» размерами или нет. Но форма не так уж сильно отличалась. Костлявый, рыбий корпус с ребрами, гребнями и шипами, с раскинутыми в стороны сегментами системы управления парусами. Корабль был чернее нас – чернее и костлявее, а еще он почему-то выглядел более уродливым и свирепым. И было кое-что еще. «Монетта» оканчивалась тупым выступом над челюстью, а вот у этого корабля нос оказался острым: он сужался в подобие копья, над которым – или под которым, в зависимости от того, что считать верхом, – было закреплено то, что мне не хотелось опознавать, но я все равно опознала. Обезьянья фигура. Я сразу же поняла, что это не резьба и не скульптура, но настоящий труп – скрюченный, с мучительно прижатыми к груди коленями, с притянутыми к бокам руками, головой, запрокинутой назад так, чтобы взгляд был устремлен вдоль острия гарпуна, и с ладонями, связанными вместе, как будто этот человек молился о том, чтобы следующий вдох стал последним, и, возможно, его молитвы были услышаны.
– Это она, – сказал Ракамор. – Лучшая часть меня надеялась, что мы никогда больше не встретимся. Но есть и другая часть, которая рассчитывала на расплату. Если бы я только смог вытащить ее из корабля…
– А у него есть название? – спросила я.
Жюскерель поставила ящик на стол и открыла. Внутри, плотно прижатые друг к другу в противоположных направлениях, лежали около дюжины арбалетов. Ракамор достал один из них, натянул тетиву и вставил болт в желобок, затем повернулся к нам с жестким голодным блеском в глазах.
– «Алая дама» – так он назывался изначально. Но назвать этот парусник так значило бы придать его капитанше некую легитимность. Мы зовем его «Рассекающая ночь», и мне другого имени не нужно.
– О ком вы говорите? – спросила я.
– Боса Сеннен, – произнес Триглав, как будто имя было ругательством. – И мы у нее на мушке. Можно послать кого-то починить орудия, но будет проще и добрее перерезать всем глотки прямо сейчас.
– Именно этого она от нас и добивается, – ответил Ракамор, держа в одной руке арбалет, а другую положив Триглаву на плечо. – Она вынудила нас вести непрерывный огонь, зная, что мы не в силах делать это долго. – Он улыбнулся через силу. – Уверен, ты кое-кому расквасил нос, Триг.
Остальные начали готовить свои арбалеты. Никто не нуждался в подсказках Прозор, все обращались с оружием без особых церемоний, как со столовыми приборами. Триглав протянул нам два арбалета, быстренько объяснил, как заряжать и стрелять.
– Проще всего прицелиться. В особенности на корабле. Не попасть в кого-нибудь – вот это трудно.
– Просто убедитесь, что это правильный «кто-нибудь», – прибавил Ракамор.
Я вспомнила тот единственный раз, когда услышала имя Боса Сеннен. Казарей упомянул о ней сразу после того, как заговорил о погоне в кильватер, которая стоила Ракамору его дочери Иллирии.
– Плохи дела, да? – спросила я.
– Не знаю, – ответил Ракамор. – Мы будем драться и сделаем так, что она запомнит этот день. Но если мы сдадим позиции и потерпим неудачу, если она захочет забрать вас и у вас будет способ предотвратить это – какой угодно способ, – так и сделайте.
Я поняла Ракамора. На корабле были ножи. Были провода под током и двери, открывающиеся в вакуум. Взрывчатка, с помощью которой взламывали двери в шарльерах. Арбалеты, из которых можно было застрелиться. Сотня других способов, позволяющих лишить Босу Сеннен живого приза.
Но я не знала, хватит ли мне смелости, если до этого дойдет.
Что-то ударилось о корпус корабля.
Потом раздались новые удары – мягкие, быстрые и парные.
Шаги.
– Они на корпусе, – сказал Триглав.
Ракамор перекинул арбалет через плечо и подошел к консоли, с торопливой легкостью управляя рычагами и круглыми ручками. Он наклонился к решетке динамика: