– Отличная работа, Видин, – сказал один из представителей. – Мистер Несс выражает вам свою благодарность.
– Еще бы, – сказал Квиндар, приподнимая шляпу, чтобы показать свой лысый череп. – Старый Видин с удовольствием устроил это самое гармоничное из воссоединений.
Я повернулась, чтобы посмотреть на отца. Он выглядел меньше ростом и более хрупким, чем я помнила, и это стало настоящим шоком. Юристы расположились по обе стороны от него, словно подпорки для стоящих вертикально книг, как будто думали, что он может рухнуть в любой момент.
На какое-то долгое мгновение показалось, что он сомневается в том, что я и впрямь его дочь. В космосе я стала худой и жилистой, поменяла прическу, и это все помимо светлячка… Такое кого угодно изменит.
Но это было еще не все. Я знала, что в моих глазах появилась жесткость, словно кто-то вживил в них сталь.
Отец подошел и поцеловал меня в щеку, взял мою руку в свою, погладил пальцы:
– Теперь все будет хорошо, Фура. Твое испытание закончилось. Все уже позади. И сейчас ты мне дороже, чем когда-либо.
– Я так рада, что вернулась, – сказала я. – То, что там произошло, было ужасно. Я имею в виду: то, что случилось с нами, было ужасно. Я никогда туда не вернусь. Я больше никогда не хочу видеть ни космоса, ни кораблей – ничего, что напоминало бы мне о том ужасном времени.
Это заявление вызвало кашель у одного из представителей.
– Возможно, – сказал он высоким дрожащим голосом, – сейчас не самый неподходящий момент для упоминания о конфиденциальности…
– Вся эта история, – сказал другой представитель более глубоким и авторитетным тоном, – была ужасным пятном на славной репутации твоего отца. В этом нет твоей вины, Арафура. Тебя ввели в заблуждение. Ты не несла ответственности за свои собственные действия.
– Конечно нет, – согласилась я.
– Но теперь, когда случившееся… случилось, – продолжил первый все тем же высоким голосом, – теперь, когда мы имеем дело, так сказать, с результатом… нет нужды и дальше пятнать имя… доброе имя…
– Мой коллега имеет в виду, – подхватил второй, – что при посредничестве добрых друзей в журналистских и репортерских кругах… мы можем сделать так, что недавние неприятности окутает благотворный мрак. Нет необходимости в том, чтобы общество узнало о твоей связи с капитаном Ракамором… и уж тем более о том прискорбном происшествии, которое случилось с его кораблем.
– И не должно быть никаких упоминаний, – вставил первый, – о любых других… лицах, которые могли извлечь выгоду из инцидента. У вас с сестрой… – он замолчал, ломая руки в поисках нужного слова, – развился редкий недуг.
– Недуг, – повторила я.
– Болезнь, серьезное заболевание, – подтвердил второй, – которое потребовало длительного периода уединения. Постельный режим, регулярные визиты врача, полная изоляция. Это была затяжная болезнь, врожденное ослабление сердца, и очень печально, что твоя сестра в конце концов скончалась.
– О, – тихо сказала я, кивая, как будто была впечатлена этим мастерски придуманным обманом и готова проглотить его как правду.
– Она морочит вам голову, – сказал Видин Квиндар. – Я знаю эту девчонку, и она из кожи вон лезет. Космос – именно то место, где она хочет быть. Если у вас есть хоть капля здравого смысла, вы поставите замок на ее дверь и прикуете ее к кровати на ближайшие три месяца.
– Как вы можете такое говорить? – спросила я, ахнув от его нахальства. – После всего, что мне пришлось пережить. У меня от вас голова идет кругом, мистер Квиндар. Кажется, я сейчас упаду в обморок.
– Это светлячок, – доверительно сообщил первый представитель моему отцу. – Он явно закрепился. Может, стоит воспользоваться услугами доктора, ради ее отдыха и благополучия?
– Наверное, – сказал отец.
Первый представитель прошел в дальний конец комнаты и деликатно постучал по одной из деревянных панелей. Она открылась, оказавшись хитро замаскированной дверцей без ручки. Человек с лунообразным лицом, похожий на перечницу, склонился, чтобы пройти под низкой притолокой. В руках у него была маленькая черная сумка.
– Доктор Морсенькс, – сказал отец. – Я надеялся не беспокоить вас, но боюсь, что вы нам все-таки понадобитесь.
– Никакого беспокойства, мистер Несс, – ответил Морсенькс, наклоняясь и со скрипом открывая свою сумку. – В конце концов, это к лучшему. Что сейчас нужно этой девушке, так это восстановление сил, и побольше. Немного отдыха, и она будет в полном порядке. И мы скоро избавимся от досадного паразита. – Доктор держал в пухлой руке маленький пузырек с пробкой. Он открыл его и выплеснул содержимое на белый тампон, похожий на миниатюрную подушку.
Я подумала о том, чтобы оказать ему сопротивление, и это было трудно не сделать, особенно учитывая дополнительную обиду за выданный им браслет, который все еще тяготил мою руку. Но мне хотелось продолжать делать вид, что я хорошая девочка, радуюсь возвращению домой и что в моей голове нет ни одной плохой или опасной мысли. Приближаясь, доктор обезоруживающе улыбнулся. А потом оказался совсем рядом и мягко, но твердо прижал подушечку к моему носу и рту; все это время его большие добрые глаза смотрели на меня с похожей на луну физиономии, как будто теперь все должно было пойти на лад. Не хотела дышать, но в конце концов у меня не осталось выхода.
И я потеряла сознание.
Они поставили фотографию Адраны на полку в ногах моей кровати, чтобы она была первым, что я увижу, когда проснусь. Я узнала платье, которое было на ней, узнала ее прическу. Волосы сестры всегда выглядели лучше моих, даже когда мы были в космосе.
Снимок был сделан пару лет назад, во время празднования дня рождения. Я смотрела на него долгими часами, не желая больше ничего делать. Было ясно, что меня накачали наркотиками, и именно они заставляют меня ни о чем не волноваться, но все равно во мне не вспыхнула даже искра возмущения. Я просто лежала и думала, что мне следовало бы рассердиться, но на это ушло бы больше сил, чем имелось в моем распоряжении.
Я изучала обои, прослеживая взглядом узоры на них, видя связи и симметрии, которые ускользали от меня раньше. Нахмурилась, вспомнив, сколько лет провела в этой комнате, не уделяя обоям должного внимания. Я заснула, и мне приснилось, что я заблудилась в обоях и что не буду слишком жалеть, если никогда не найду выход.
После бесконечных серых часов пришел доктор Морсенькс.
Он суетился у моей кровати, измерял температуру, напевал мелодии и бормотал что-то себе под нос. Я глядела на него с полным безразличием и даже не вздрогнула, когда Морсенькс воткнул иглу мне в руку. У нас не нашлось друг для друга ни единого доброго слова. На Мазариле настала ночь, и я провалилась в тоскливый сон без сновидений, в котором все было связано с орбитами и путями между ними, что заставило меня чувствовать себя еще более измученной, чем раньше, как будто мой мозг занимался математическими расчетами вместо отдыха.
Доктор вернулся, и я наблюдала, как он занимается своим делом. Слушала, как он напевает, и удивлялась, что ему не надоедают одни и те же мелодии. Но ничего ему не сказала, потому что говорить было гораздо труднее, чем оно того стоило.
Чуть позже, а может быть, через день или два, пришел отец. Он принес поднос, на котором позвякивало что-то стеклянное и металлическое.
– Теперь все будет лучше, Фура, – тихо сказал отец, снова взяв меня за руку и растопырив мои пальцы. – Гораздо лучше для нас обоих.
Потом он поднес чай к моим губам; тот сильно пах медом.
– Старайся пить. Тебе нужно восстановить силы, чтобы вернуться к жизни.
Мне хотелось возразить, что слабой меня делают наркотики: казалось, это моя реплика в анекдоте, и надо ее произнести, чтобы он понял, в чем шутка. Но я могла лишь смотреть на его старое, серое лицо и удивляться, почему отец говорит, что мне надо восстановить силы, а не ему.
Я снова заснула.
Снова ночь, потом утро. Доктор навестил меня еще раз. Однако что-то во мне изменилось, потому что у меня хватило наглости подняться с подушки и обратиться к нему, прежде чем он опустил свою маленькую черную сумку.
– Что бы вы со мной ни сделали, это ничего не изменит.
Он посмотрел на меня с вежливым, но гадким выражением лица:
– Это почему, моя дорогая?
– Я читала о заражении световым плющом, пока мы летели из Тревенца-Рич. Чтобы изгнать его из организма, требуется гораздо больше трех месяцев.
– Не сомневаюсь, что ты права, – сказал он, готовя шприц. – Но какое отношение ко всему этому имеют три месяца?
– Вы прекрасно знаете какое, доктор. Я сама решу свою судьбу. Через три месяца я смогу покинуть эту комнату, этот дом, делать все, что захочу, и вы ничего не сможете с этим поделать.
Но даже эта вспышка гнева вытянула из меня больше, чем я могла дать.
– Просто делайте, что хотите, – сказала я, откидываясь на подушку.
– Закон – дело сложное, – заметил он, втыкая иглу мне в руку.
У меня едва хватило сил заговорить.
– О чем вы?
Морсенькс вытащил иглу, приложил к месту укола вату и похлопал меня по запястью:
– По плоти и духу, Арафура, ты все еще ребенок. У тебя побуждения ребенка и моральный компас ребенка. Этого и следовало ожидать. Внутри твоего черепа есть мозговые связи, которые еще не полностью сформировались. Но довольно скоро эти тревожные факторы потеряют свою силу, и ты увидишь, что окружающие всегда проявляли только любовь и привязанность.
Он собрал свои вещи и вышел из моей комнаты, оставив меня в уверенности, что что-то произошло, но без возможности определить, что именно. Я лишь знала, что мне это не понравится.
Может, ко мне возвращалась сила или просто мой разум оправился от потрясения, но я начала лучше воспринимать комнату, и мне было уже не все равно, что с ней случилось. Я выбралась из постели на трясущихся ногах и изучила полки и серванты, которые раньше были захламлены и ломились под тяжестью всевозможных штуковин. Теперь они выглядели настолько опрятными и аккуратными, насколько это вообще возможно, но только потому, что вещей уже не было. Все атласы, все книги с картинками, все волнующие рассказы о кораблях и путешествиях между мирами за пределами Мазариля, все небылицы о великих приключениях в Пустоши – все это исчезло. Так же как и н