Потом ему пришлось сесть на стул в холле и вытереть пот со лба.
– О, Фура. В тебе есть бойцовский дух твоей матери, и надо отдать тебе должное, раз ты готова пойти на такое ради сестры. Но чем скорее ты поймешь, что она умерла, что она ни за что бы не пожелала…
– Не смей говорить мне, чего Адрана могла или не могла бы желать, – перебила я. – Я ее знала. А ты так и не узнал.
Думаю, это была самая жестокая и черствая вещь, которую я когда-либо говорила в своей жизни, и как только эти слова слетели с моих губ, ничто в мире не могло вернуть их обратно.
Но их надо было сказать.
На следующий вечер я попробовала снова. В тот раз я добралась только до коридора, ведущего в главный вестибюль, и обнаружила, что он заперт. Отец уже ждал меня.
– Это никуда не годится, – сказал он. – Я не хочу превращать этот дом в тюрьму, Фура, но если ты не подчинишься моим желаниям…
Я продолжала пытаться, ночь за ночью. С каждым разом я забиралась все дальше и дальше. Дом был большой и беспорядочный, в нем имелись проходы и лестницы, которыми редко пользовались, а также задние двери и служебные входы, но вскоре я исчерпала все очевидные возможности. Я начала тешить себя глупыми фантазиями о том, как буду вылезать из окон на крыше, спускаться по водосточным трубам, но даже если бы я выбралась из главного здания, мне все равно пришлось бы столкнуться с главными воротами.
Меня терзала мысль о том, что я могу подвести Адрану. Мне не следовало позволять Видину Квиндару привезти меня домой; я должна была дать ему отпор в Тревенца-Рич или сбежать от него на клипере. Но ведь я пыталась, не так ли? Я угодила в западню бесполезных, удручающих мыслей, которые по спирали затягивали меня все дальше в страдание. Все, чего я хотела, – выскользнуть из их плена и погрузиться в темные, исцеляющие глубины полной бессознательности.
Но что-то мне мешало.
Мои попытки заснуть то и дело прерывались ощущением движения; чувством, что кто-то – или что-то – находится рядом со мной в комнате, занимаясь каким-то быстрым, тайным делом. В конце концов этого беспокойства оказалось достаточно, чтобы привести меня в состояние полного и раздраженного бодрствования. Вдруг доктор Морсенькс нанес мне ночной визит? Я приподнялась на локтях, оторвавшись от пропитанной потом подушки.
Кроме меня, никого не было. В комнате царили тишина и спокойствие. Но по противоположной стене двигался слабый узор из огоньков. Я уставилась на него слипающимися глазами, не в силах понять, что же я вижу. На стене плясали разноцветные пятна.
Именно тогда мне пришло в голову посмотреть в другую сторону – на груду коробок, которые я нашла в чулане.
Я выскользнула из постели, охваченная страхом и любопытством. Свет исходил из одной из коробок, и это была та самая, в которой лежала поврежденная голова Паладина. Я засунула стеклянный шар обратно в груду изорванной бумаги, но клапаны коробки не были плотно прижаты, и часть шара все еще была видна. Из нее вырывались лучики света, трепещущие и разноцветные.
Я опустилась на колени перед коробкой. Широко распахнула клапаны и высвободила купол из скомканной бумаги. У меня не было сомнений, что до сих пор он был мертв. Я осмотрела его при дневном свете и не увидела никаких признаков чего-либо функционирующего. Но теперь что-то шевелилось. Крошечные механизмы внутри шара работали. Слышалась симфония жужжания и щелчков, словно хор насекомых. И пляска лучей только усилилась, когда я достала шар из коробки. Он дрожал в моих руках.
Все еще стоя на коленях, прижав голову Паладина к животу, я повернулась лицом к стене.
Разноцветная пляска ускорилась. Полосы и черточки света носились по стене как безумные. Пересекая друг друга, они сгущались и замедлялись, принимая четкие, угловатые очертания.
Буквы.
Слова.
Там было написано:
ПОЛОМКА
ПОЛОМКА
ПОЛОМКА
А потом:
ИСПРАВЬ МЕНЯ
Мне пришлось бы нелегко, не покажи Паладин, что надо делать. У меня не было ни инструментов, ни знаний о роботах, а трудиться приходилось в темноте и тишине. Лекарства доктора Морсенькса притупили мое внимание и лишили силы и ловкости.
Но Паладин меня направлял, и этого было достаточно. После слов лучи стали рисовать формы. Они были простыми, сведенными к геометрическим основам, – так он объяснял, что я должна делать.
Для начала соединить голову с торсом. Я открыла самую тяжелую из коробок и, вытащив среднюю часть Паладина, поставила ее на пол так, как требовалось. Раздался громкий лязг, но, к счастью, в этот самый момент где-то в доме раздался бой часов.
В верхней части туловища виднелась круглая металлическая пластина, просверленная насквозь множеством крошечных отверстий. Под куполом находилась такая же пластина с соответствующим набором отверстий. Стараясь не повредить стекло еще сильнее, я подняла купол и приложила к воротнику, ожидая, что что-то произойдет. Но не почувствовала, чтобы что-то соединилось или зацепилось, и стоило подвинуть купол, как он отошел без труда.
Свет на стене все еще мерцал. Я поняла, что делаю все неправильно. Паладин не хотел, чтобы я соединяла части: нужно было держать их рядом. Пыхтя от натуги – купол через некоторое время сделался очень тяжелым, – я сблизила две части соединительного воротника так, что они оказались друг от друга на расстоянии пальца, не больше.
Ничего не случилось.
Прошла секунда, а то и две. Но потом из верхнего отверстия в голове выскользнуло нечто вроде серебряного червя, который, покрутившись, отыскал в нижней пластине соответствующую дырку. Тем временем из нижней части вылез красный червь и начал проникать в верхнюю. Что-то заработало и заставило две части повернуться – достаточно сильно, чтобы купол едва не вырвался из моих рук. Потом я успела мельком увидеть дюжину или около того цветных червей, которые пересекали сужающийся промежуток, – и наконец с тихим, но четким щелчком две части Паладина соединились.
Одну-две минуты ничего не происходило.
Внутри туловища раздался еще один щелчок, а затем – ржавый, скрежещущий звук. Огни в куполе вспыхнули снова, и на стене появились цветные блики:
РЕМОНТ
РЕМОНТ
РЕМОНТ
А потом:
ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИ
И я стала ждать. В ту ночь мне не спалось. Часы пробили половину, четверть и полный час, пока Мазариль разворачивался лицом к Старому Солнцу. За окном ночной мрак бледнел, переходя в рассвет цвета индиго. Дом издавал жалобные звуки, как будто готовился проснуться и приступить к работе, то есть сделаться жилищем. Паладин продолжал жужжать и щелкать. Время от времени внутри купола происходили яркие вспышки, и я напрягалась, но каждый раз за ними следовали лишь новые периоды бездеятельности.
Четыре утра. Пять. Шум уличного движения, первые утренние поезда. В доме ничто не шевелилось. Ожидание меня измотало. Браслет на руке казался непривычно тяжелым.
И тут стена снова замерцала.
ОТЧЕТ ОБ УЩЕРБЕ:
СЕРЬЕЗНЫЕ НАРУШЕНИЯ В РАБОТЕ КРИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ
СОЗДАНИЕ ОБХОДНЫХ ПУТЕЙ
ПРОГНОЗИРУЕМАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ ПРИ ОПТИМАЛЬНЫХ ДОПУЩЕНИЯХ: ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ
ИНИЦИИРОВАНИЕ ГОЛОСОВОГО ИНТЕРФЕЙСА
Еще один щелчок, маслянистое жужжание какого-то скрытого веретена или маховика. Затем раздался зычный голос, знакомый мне с детства, голос нашего компаньона и наставника, невероятно терпеливый, твердый, когда это было необходимо, но также мудрый, глубокий и в высшей степени неуязвимый для всех просьб, шантажа, эмоционального принуждения и оскорблений, которые мы с сестрой когда-либо применяли…
– Спасибо, – сказал он.
Паладин уже говорил мне это десятки раз, когда я открывала дверь, протирала его стеклянный купол или переворачивала, чтобы он снова встал на колеса, но такой интонации я еще не слышала. Раньше он произносил это слово невыразительным тоном, автоматически реагируя соответственно ситуации. Теперь же оно прозвучало искренне. Как будто это была подлинная благодарность.
А еще, хоть голос и остался таким же звучным, он был гораздо тише обычного.
– Что случилось? Почему ты оказался здесь, разобранный на части?
– Точно не знаю. – Снова щелчок, жужжание. – Но я другой. Не такой, как был раньше. Я был поврежден, и что-то изменилось.
– Тебя разбили вдребезги, – сказала я. – У мадам Гранити. Ты отыскал там меня и Адрану. Тебе приказали это сделать. Но Видин Квиндар напал. Я видела тебя на полу, разбитого. Однако ты не развалился на куски.
– Должно быть, меня разобрали.
– Да, и запихали в коробки, а потом оставили здесь. Наверное, не знали, что с тобой делать. И возможно, ты бы так и остался в коробках, если бы я не наткнулась на них в поисках своих книг. – Потом я нахмурилась, все еще не зная, как понимать происходящее. – Но тебя же демонтировали. Почему тебя так волновало, соберут тебя снова или нет? Ты машина, Паладин. Почему ты хотел, чтобы я снова надела твою голову на торс?
Робот щелкнул и задумался. Что-то стрекотало и стучало где-то внутри его.
– Потому что я должен помочь тебе.
– Ты уже помог, – сказала я, пряча вздох. Пределы амбиций Паладина были ясны. – Ты помог мне научиться читать и писать, сочинять истории и узнавать о новых мирах. Ты был добр к нам, когда мы были маленькими. Но ты просто робот и к тому же никогда не работал очень хорошо.
– Меня сделали меньшим, чем я был. Меня заставили забыть, кто я такой. Но теперь я вспомнил.
– И кто ты такой?
– Робот эпохи Двенадцатого Заселения. Разумная машина, верная людям, но не зависимая от них. Однако когда время бедствий прошло, меня изменили, сделали меньшим, чем я был. Но ты произнесла слова, Арафура. Ты спросила, помню ли я Последние Дожди Сестрамора. И я помню, хотя и не понимал, что помню. Этих слов было достаточно, чтобы отключить заложенные в меня логические блокираторы.
Я немного отодвинулась от торса с головой:
– Ты был солдатом?
– Солдатом, и даже более того. Другом и защитником людей.