– Хм… – проворчал Труско. – Ну что ж, похоже, нас одолели, Страмбли. Наши два самых младших рекрута думают, что знают лучше опытных космоплавателей, как взломать шарльер.
– Возможно, они правы, – сказала Страмбли, закрывая свой ящик с инструментами. – Мы же не зря потратили столько усилий, чтобы заполучить трос длиной в полторы лиги, верно?
Мне не доводилось встречать разумников, менее увлеченных своим занятием, если таковые вообще существовали. Но держу пари, Труско запел бы совсем другую песенку, если бы знал, кто прячется в космосе, дожидаясь подходящего момента, чтобы напасть на его корабль из засады.
В тот момент мне захотелось немедленно ему об этом рассказать. Вот была бы новость… И для Страмбли тоже.
Но еще – для Прозор.
Я решила, что им не нужно знать о происходящем прямо сейчас.
Глава 21
Лебедка опустила нас на лигу с четвертью, примерно на треть углубившись в недра каменного мирка. Это было гораздо дальше, чем мы спустились в Погибели Брабазула, но на нас воздействовал поглотитель того же размера, и к моменту, когда мы достигли уровня с кладом призрачников, наш вес увеличился вдвое от обычного. Все сделалось тяжелее. Просто стоять в ведре требовало усилий, и скафандр давил на мои конечности так, словно мне на плечи взгромоздился мой двойник. Чувствовался каждый острый край внутри скафандра, каждый плохой стык или грубый шов, и я знала, что в итоге обзаведусь славным набором синяков, какие бы еще сувениры ни принес этот день. Синяки, конечно, будут самой незначительной из проблем. Мы все сделались вдвое тяжелее обычного, как и снаряжение Страмбли, как и наше ведро. Вся эта дополнительная нагрузка ложилась на те же самые отрезки снастей, с которыми мы начинали, и ни один из них не стал крепче. Мы, быть может, и спустились так глубоко, как хотели, но шахта уходила все ниже и ниже, и наши фонари были не в силах осветить эту жуткую пропасть.
Когда Прозор рассказывала нам, как погиб Гитлоу, я изо всех сил старалась не думать о том, что кто-то может запаниковать так сильно, как это случилось с Шевериль; запаниковать, перевернуть ведро и погубить себя и еще одного человека. Но теперь я отлично все поняла. Это было жуткое место, и мне не терпелось оказаться в каком-нибудь другом. Я знала, что поглотитель – всего лишь комочек материи, сжатый так сильно, что даже собственный свет не мог из него вырваться и что у него нет ни ума, ни воли, ни чего-то, что можно было бы назвать аппетитом. Но мне было никак не отделаться от мысли, что на дне шахты, в сердце этого каменного мирка, находилось нечто, желающее утянуть нас в пропасть, – и все, что ему нужно было сделать, – это приложить чуть больше усилий.
Удача – старуха с причудами. Я бы сказала, что она была против Труско с того момента, как он покинул Мазариль. И против меня с того момента, как я прокралась в палатку мадам Гранити. Но когда лебедка опустила нас на уровень призрачников, то никакая подготовка не позволила бы выбрать лучшую дверь. Впрочем, мы ничего и не планировали. Труско просто остановил механизм и рискнул – и в кои-то веки звезды над ним не посмеялись.
– Это предел, – сказал он, пока ведро поскрипывало под нашими ботинками. – Глубже мы не пойдем. Каждая пядь увеличивает нагрузку на снасти, а нам понадобится резерв прочности для добычи. Страмбли, приступай к работе.
Она откинула соединительный мостик и положила свой ящичек на край, после чего открыла и разложила инструменты, как хирург, готовящийся к бою.
Я взглянула на Прозор. Теперь мы все были на одном канале трещальника, не было возможности поговорить без посторонних ушей. Но я кое-что просчитала в уме. Нам потребовалось почти четыре часа, чтобы забраться так глубоко. Оставалось всего девятнадцать – включая время, необходимое для того, чтобы забраться в катер, взлететь и покинуть пределы поля.
Моя здоровая рука вспотела. Жестяные пальцы попытались сжаться, но суставы перчатки скафандра оказались слишком жесткими.
Страмбли без малейшей спешки возилась с дверью.
Она потратила целый час, даже не пытаясь открыть замок, а просто изучая его, вникая в механизмы и возможные системы защиты от взлома. Сосредоточилась на своих маленьких подслушивающих устройствах: прикладывала их то туда, то сюда, что-то перемещала на волосок, повторяла, возвращалась к своим заметкам, что-то тихо пищала себе под нос, как мышь или человек, пытающийся разобрать анаграмму.
– Трудности? – спросил Труско, когда мы все подумали об одном и том же.
– Просто не хочу впопыхах нарваться на что-нибудь, только и всего, – сказала Страмбли. – Это было бы глупо, верно? После того, как мы сюда добирались. Кажется, я нашла способ, но хочу удостовериться.
– Можешь не торопиться. У нас в распоряжении еще много времени.
Иногда Труско через трещальник связывался с «Королевой». Сигнал был не очень хороший: мы сильно углубились в шахту, и в шарльере в любом случае ничто не работает как надо. Но каждый раз я радовалась, когда появлялся Дрозна и говорил, что ничего необычного не происходит: никаких теней на подметале, никаких темных, рваных парусов на фоне останков творения.
Это не означало, что ее там не было.
Просто она ждала своего часа.
Страмбли возилась с дверью уже три часа – та оставалась все такой же закрытой, как в самом начале, – когда терпение Прозор лопнуло.
– Не возражаешь, если я кое-что скажу? – спросила она тоном человека, который намерен высказаться, невзирая ни на какие возражения. – Притворяться не стану, я никакой не открыватель. Но за свою жизнь поработала со многими и побывала во многих шарльерах, так что кое-чего нахваталась.
Страмбли возилась со своими зондами и ящиками; пауза затягивалась, делаясь неприятной. Она двигала по периметру двери металлическим диском, соединенным с ее шлемом, и одновременно барабанила по другим частям двери пальцами. Иногда сквозь зарешеченное окошко ее лицевой панели я видела, как Страмбли напряженно хмурится от сосредоточенности, и разница в величине ее глаз делалась еще более впечатляющей.
– Я хочу сказать, что… – начала Прозор.
– Ты хочешь сказать, что разбираешься в этом деле лучше, чем штатный открыватель «Королевы». Это же ясно как день, не так ли?
К этому моменту неторопливость Страмбли начала раздражать даже капитана.
– Возможно, если Прозор внесет свой вклад…
Мне тоже было что добавить. У нас оставалось шестнадцать часов, прежде чем поле сгустится и мы останемся внутри шарльера как уродцы в бутылке. Судя по тому, как вела себя Страмбли, все шестнадцать часов могли уйти на взлом единственной двери.
– Ну валяй, выкладывай, – пробормотала Страмбли.
– Запирающий механизм достаточно стандартный, – сказала Прозор. – Его легко взломать с помощью правильных шунтов и магнитных полей. Ты это быстро поняла, я знаю. Что тебя загнало в тупик, так это схема защиты от взлома: она здесь устроена шиворот-навыворот по сравнению с большинством дверей, с которыми ты работала или о которых читала в книгах. Поэтому, для начала, у твоих катушек индуктивности неправильная полярность. Поменяй их, переверни схему в своей голове – и войдешь в мгновение ока. Но будь осторожнее со ртутной ловушкой на вторичной защелке.
– Нет там никакой ртутной ловушки.
– Давай предположим, что есть, а если ты докажешь, что я не права, то получишь потом мои извинения.
Страмбли что-то пробормотала себе под нос, но, поскольку Труско дышал ей в затылок, сейчас было не время ссориться с Прозор. Пыхтя от неодобрения, она поменяла приборы местами и открыла дверь за десять минут.
Один за другим мы пересекли соединительный мост и оказались на твердом полу шарльера, а ведро осталось ждать нашего возвращения. Два джи начали изнурять меня. Теперь я понимала, почему Труско не хотел брать с собой Дрозну, который весил в два раза больше всех нас.
Дверь боком ушла в стену. Прямо перед нами, ответвляясь горизонтально от главной шахты, начинался гладкий и круглый туннель. Нам пришлось пригнуться, чтобы пройти по нему, и стоило потерять бдительность, как наши шлемы царапали потолок.
Мы продвигались по туннелю гуськом, лучи фонарей бежали впереди нас, и прошло еще тридцать или сорок минут, прежде чем появилось начало хранилищ. Они уходили в обе стороны от коридора, как ребра от хребта. Одни двери были заперты, другие – открыты и словно приглашали нас войти. Хотя место в целом совершенно не казалось гостеприимным. У меня по спине и шее то и дело пробегал холодок.
– Тут кто-то побывал, – сказал Труско, изучая запечатанные двери и сравнивая их с открытыми. – Отряд открывателей. Страмбли, они даже оставили кое-какие инструменты. – Он пнул моток электрического кабеля, оканчивающийся змееподобной магнитной головкой. – Открыватели обычно не уходят из шарльера, не запечатав все двери, какие смогли открыть, верно?
– Разве что им пришлось уходить в спешке, – предположила Прозор.
– Хорошо, что нам не надо торопиться, – ответил Труско. – Но я готов признать: чем скорее мы распрощаемся с этим местом, тем лучше.
– Здесь какие-то золотые ящики, – сообщила я, входя в одно из хранилищ и стараясь, чтобы мои слова звучали небрежно, как будто я понятия не имею, что нашла. – Их очень много. Сундуки, ящики, скульптуры. Как-то паскудно выглядят. Не хотите взглянуть, капитан?
Все вчетвером собрались в комнате. У нее был плоский пол и сводчатый потолок, который спускался вниз, образуя стены, так что поперечное сечение было полукруглым. Она оказалась около шестидесяти пядей в длину. Мы прошли через одну торцевую перегородку, а в противоположной увидели дверь в такую же комнату, а может быть, и в другую за ней.
Слушая рассказ Прозор, я мысленно представляла себе это место, но ничто не подготовило меня к настоящему пребыванию здесь. Ящики были повсюду, разложенные поодиночке или сложенные штабелями, стоящие вертикально, прислоненные к стенам. Большинство из них оказались размером с гроб; их покрывала искусная золотая резьба. На первый взгляд по тому, как они блестели и переливались, можно было принять их за нечто красивое, как большие версии шкатулок, в которых богач может держать драгоценности или сувениры. Резьба была богатая, и, насколько я могла судить, ни один узор ни разу не повторялся.