Я принимаю «Серафиту» безоговорочно как мистическое произведение высшего класса. Хоть и кажется очевидным, что оно вдохновлено творчеством Сведенборга, я знаю, что книга обогащена также другими учениями, принадлежащими Якобу Бёме, Парацельсу, святой Терезе, Клоду де Сен-Мартену и другим. Как писатель, я также знаю, что книгу, подобную этой, невозможно написать без помощи свыше. Ее охват, ослепительная ясность, мудрость, конечно, божественны, а ее сила и красноречие выдают в ней все качества произведения, продиктованного если не Богом, то ангелами. Книга, собственно, и написана об ангеле в человеческом обличье, который не мужчина и не женщина, а, скорее, то она, то он, и всегда что-то большее, не «некое существо, – как замечает один из героев, – а все творение». В любом случае, будь оно Серафитой или Серафитусом, и, как заявляет автор, пусть «даже ученые люди затруднились бы в этом случае обозначить пол», предмет изображения книги – некое существо, исполненное такого сияния, что поведение его, приводящее в замешательство тупоумных критиков, никогда не смутит серьезного читателя. Те, кто знает, о чем написана книга, разделят чувства молодого венского студента, который, отважившись заговорить с Бальзаком на улице, попросил у него разрешения поцеловать его руку, написавшую «Серафиту».
Изложенные в книге события почти так же просты и сжаты, как эпизоды жизни Иисуса Христа. Как и в драме последнего, иерархический порядок событий «Серафиты» прямо противоположен исторической, временной перипетии. Общее представление потрясает: время останавливается, и в страшной, всеобъемлющей тишине, окутывающей таинственное существо по имени Серафита, можно на самом деле услышать, как растут крылья, которые унесут ее вверх, в тот мир, о котором Бальзак знал с тех самых пор, как его, мальчика в Вандомском коллеже, навестил ангел. Роман символичен и преисполнен откровений от начала и до конца. Он не ограничен, как «Луи Ламбер», тем, что я мог бы назвать интеллектуальной составляющей оккультизма. Он идет прямо от сердца, которое Бальзак считал истинным, живым центром человеческого существа. Это чистой воды розенкрейцеровская драма, роман о любви, о победе Любви над Страстью. А кто лучше Бальзака способен передать нам драматизм этого конфликта? Разве не он где-то признавался, что, если бы ему удалось победить страсть, он бы от тоски умер? На самом высшем уровне творческого воображения, духовно в страшной дали от «Фауста», «Серафита» выстраивает мост между творческим инстинктом, выражающимся через искусство, и творческой интуицией, что в конечном счете освободит человека от мук искусства и позволит ему сотворить нечто из своей жизни. Будучи лицом воплощенной Страсти, Бальзак, по-видимому, интуитивно понимал, что даже страсть к творчеству нуждается в преображении. Он безошибочно распознал, что быть гением – это только первый этап на пути к великой троице Любви, что страстное желание гения обрести бессмертие самосожжением на алтаре искусства – это выражение себялюбия, или любви к своей самости. Именно в мире страсти, однако, Бальзаку, прекрасно сознававшему свои изъяны как человека и примирившегося с ролью художника, удалось показать нам движитель, который приведет нас к таинствам. Другие, куда совершеннее развитые существа говорят на языке, требующем инициации, которую великий мир мужчин и женщин никогда еще не испытывал. Будучи многогранной творческой личностью, Бальзак разъясняет даже самым убогим умам неограниченные возможности, открытые каждому. «Ааронов жезл принадлежит всем, – говорит Серафита. – Ни самые таинственные Вестники, ни самые блестящие Божьи Пророки не превзошли тот уровень, который и вам по силам». Сам Бальзак не преследовал высшую цель, которую, по его мнению, мы все должны рано или поздно достичь, но это не умаляет его мудрости или искренности. Ведь тайна, окутывающая поведение человека, скрыта в законах кармы и дхармы. «Высшая добродетель, – говорит Бальзак в конце книги, – это смирение».
Кроме Серафиты, в романе описаны еще четыре персонажа. Это Давид, ее престарелый слуга, своего рода библейский образ; он воплощает собой оплот веры и, кажется, живет согласно закону инерции. Пастор Беккер, пожилой мужчина, олицетворяющий поверхностное знание; в его адрес направлены самые язвительные авторские шпильки. Минна, его дочь, молодая девушка, ее любовь к Серафите на самом деле обожествление. И Вильфрид, мужчина в расцвете лет, суженый Минны, но также безоглядно влюбленный в Серафиту. Семь частей книги можно характеризовать следующей драматической последовательностью: «Высший Свет, или Благовещение», «Таинственное Соединение Двух в Одного, выраженное Любовью», «Искушение и Победа над Желанием», «Испытание Сомнением», «Отречение», «Тропа Света» и «Вознесение».
Действие происходит в Норвегии, в деревне под названием Жарвис. Сюжет начинается с того, что Минна и Серафитус поднимаются на неприступную вершину горы Фалберг. Атмосфера волшебная: «звезды были видны даже днем». Минна, зная о том, что их приключение сверхъестественно, восклицает: «Лишь нечеловеческая сила могла привести нас сюда!» На вершине, где путешественникам открывается потрясающий вид двух миров, Серафитус срывает камнеломку (этимологическое значение слова – «цветок, пробивающий камень»), на которой еще не останавливался взгляд человека. Он преподносит это необыкновенное растение своей спутнице на память о неповторимом дне ее жизни со словами: «У тебя больше не будет проводника, способного привести тебя сюда». Серафитус говорит так, как может говорить «лишь тот, кто побывал на высочайших вершинах мира». Серафитус рассказывает Минне о том, что наше знание законов видимого мира – это просто способ, позволяющий постичь безграничность высших сфер, показать, что человек – не конечное создание… «Там, внизу, – говорит он, – у вас есть только надежда – прекрасный зачаток веры; здесь же царит вера – осуществленная надежда!» Дальше, практически устами самого Бальзака, он продолжает: «Меня не привлекают плоды земли… Я проникся отвращением ко всему, ведь мне дан дар провидца». Отвечая Минне на ее признание в любви, Серафитус вскрикивает с ноткой отчаяния в голосе: «Мне нужен был спутник, чтобы отправиться в царство света… Я подобен изгнаннику вдали от небес и чудовищу – вдали от земли… Я – одинок. Я смиряюсь и жду».
Затем Серафита рассказывает Вильфриду, который видит ее в образе женщины, о подлинной природе любви. «Вы не любите, вы желаете меня», – объясняет она. И подчеркивает, что ее собственная любовь бескорыстна. «Вознесись, – умоляет она, – вознесись туда, откуда все люди отчетливо видны, хотя они сжаты и малы, как песчинки на берегу морей». Вильфрид озадачен. Он чувствует, что любого, кто приближается к Серафите, затягивает в вихрь света. Вильфрид покидает Серафиту, чтобы обратиться за советом к отцу Минны. Он обнаруживает пастора Беккера за книгой Жана Виера под названием «Заклинания». На протяжении всего повествования пастор Беккер постоянно к ней возвращается, словно надеясь найти там объяснения тайн, которые его окружают. Бальзак описывает его как человека «с невероятной силой счастливого неведения». Он всегда окружен облаками табачного дыма – парами учености, не иначе. Пытаясь разгадать мистическую природу Серафиты, Вильфрид говорит пастору: «Существо, именуемое Серафитой, представляется мне одним из таких редких и ужасных демонов, которым дано воздействовать на людей, на природу и делить оккультную власть с Богом… Она приносит мне то жизнь, то смерть!» – восклицает он. «Все трое не могли оторвать глаз от совсем не увядшей прелестной камнеломки; под ярким светом ламп она сияла в табачном дыму, как новый луч света».
В ответ на настойчивую просьбу Вильфрида узнать больше о рождении и обстоятельствах жизни Серафиты, пастор Беккер заявляет, что сначала необходимо «посвятить вас в таинство одного из самых загадочных христианских учений», после чего долго и красноречиво рассказывает об учении Сведенборга. По-видимому, пастор от начала до конца прочитал семнадцать томов Сведенборга, которые завещал ему барон Серафитус, покойный отец Серафиты. Тема ангелов, навязчивая идея философа, представляет Бальзаку возможность раскрыть свою собственную истинную религию. Он отмечает три стадии любви: любовь к себе, на примере гениев, любовь к миру в целом, на примере пророков и великих людей, «коих Земля принимает за вождей и славит как богов», и любовь к небесам, создающую ангельские души – такие, как Серафита. Их Бальзак нарек «цветами человечества». Они должны обладать либо небесной любовью, либо небесной мудростью. Но автор подчеркивает, что «прежде чем обрести Мудрость, они всегда пребывают в Любви». Таким образом, завершает он, «начальное преображение человека – Любовь» (курсив мой. – Г. М.). Затем он сравнивает поверхностное знание ученого с той мудростью, которая исходит от сведенборговских «корреспонденций», добавляя, что «Наука огорчает человека, Любовь воодушевляет Ангела. Наука продолжает поиск, Любовь уже нашла». Словно давая ключ к разгадке своего тайного опыта, Бальзак вкладывает в уста пастора Беккера такие слова: «Достаточно, наверное, хотя бы в малейшей степени испытать любовь, чтобы навсегда измениться». В этом, мне кажется, кроется истинный секрет бальзаковского величия, поскольку не понять смысла этой фразы по отношению к его творчеству – значит неправильно истолковать всю жизнь этого человека. Далее, как будто в подтверждение, он добавляет, опять же словами пастора Беккера: «Данное Богом состояние вечной восторженности Ангелов позволяет им поделиться своей радостью по этому поводу с самим Всевышним». Не объясняет ли это, в самом глубоком смысле, опыт его почти сверхчеловеческих усилий? Разве его титанический труд по созданию еще одной вселенной не являлся счастливым возвращением прекрасных моментов озарения, которого он удостоился, будучи еще мальчиком? В «Луи Ламбере», опередившем «Серафиту» на два года, запечатлено прощание Бальзака с самим собой, с двойником, которого он называет Луи Ламбер. Разве описание его жизни после ухода из коллежа, жизни с ангелами, не выдает несбывшихся желаний самого Бальзака? И разве наказание, которое он назначил своему двойнику, не отражает его собственные тайные страхи – страх идти по прямой и узкой дороге? Возможно, отказываясь следовать за своим внутренним ангелом, он проявлял благоразумие, что тоже признак мудрости. Но известно, что в результате такого выбора его мучило чувство вины, принявшее жуткую форму одержимости творчеством, которая довела писателя до преждевременной смерти. Часто говорится, что Бальзак обладал невероятной способностью порождать иллюзии – способностью настолько сильной, что он мог не только создавать свой мир, но и жить в нем. Но должны ли мы считать эту способность просто еще одним доказательством желания творческой личности бежать от реальности? Если под реальностью мы понимаем каждодневный мир, то да, должны, но если иметь в виду другую, более всеобъемлющую реальность, тогда, конечно, это не «побег», а желание соединиться в союзе. Посвятив себя искусству, Бальзак, имевший возможность и умственный багаж для того, чтобы проживать со