И тут, через несколько строк, в романе написано: «Неожиданно Он выпрямился, чтобы умереть!»
В заключительной главе, еще более возвышенной, Бальзак дает ключ к разгадке божественной космогонии: «От самого большого до самого малого из миров и от самого малого из миров до самой малой толики составлявших его существ все здесь было индивидуальным и тем не менее единым». Такова точка зрения свыше, куда Серафиту ведет ангел-хранитель. Минне и Вильфриду, некоторое время сопровождающим Серафиту, позволено мельком увидеть высшие сферы, а в них – отражение наготы собственных душ. И так велика была их радость, судя по книге, что «их охватило страстное желание снова нырнуть в топь вселенной, выдержать там испытания и получить право произнести однажды у Врат Святых слова, сказанные лучезарным Серафимом». При обратном спуске «изгнанникам» посчастливилось рассмотреть гниющее великолепие тех, кто правил миром: завоевателей и воинов, ученых и богачей. «ЧТО СОБРАЛО ВАС ЗДЕСЬ, В ЭТИХ НЕПОДВИЖНЫХ РЯДАХ?» – кричит Вильфрид снова и снова. Когда те распахивают свои одежды, чтобы открыть тела, изъеденные, испорченные, рассыпающиеся в прах, Вильфрид гневно восклицает: «Вы ведете народы на смерть! Вы изуродовали землю, извратили Слово, сделали продажным суд… Вы думаете, что раны оправдывают вас? Я предупрежу тех моих братьев, кто способен еще услышать Голос, чтобы они смогли утолить жажду из скрытых вами источников».
На это кроткая Минна поворачивается к нему и говорит: «Сохраним силы для молитвы. Тебе же не поручена миссия Пророка, Отмстителя или Вестника. Мы лишь на окраине низшей сферы…»
Снаружи расцветало первое лето девятнадцатого века во всем своем великолепии.
Бальзак и его двойникПеревод Б. Ерхова
В своей книге о святом Франциске из Ассизи Честертон вскрывает несовершенство той секты, члены которой называли себя «истинными сынами святого Франциска», то есть фратичелли, и ставили своей целью неукоснительное следование заветам святого. «Беда их в том, – пишет Честертон, – что они были мистики, мистики – и все. Мистики, а не католики; мистики, а не христиане; мистики, а не люди. Они разложились, расточились, ибо не внимали разуму. А какими бы дикими ни казались нам действия святого Франциска, он всегда зависел от разума, был связан с ним невидимой и неразрывной нитью»[134]. Элифас Леви в «Истории магии» выдвигает против мистиков сходное обвинение; он осуждает и бранит их за крайность взглядов. В своем автобиографическом сочинении под названием «Луи Ламбер» Бальзак, сторонник эзотерической доктрины, – католик по духу в буквальном смысле[135] и, следовательно, не укладывающийся в рамки католического учения – обрисовывает нам конфликт между ангелом в человеке и его плотью и проливает иной свет на опасности, которые, как считается, угрожают мистику в его необузданном стремлении к единству с бесконечностью всего сущего.
Кто такой был Луи Ламбер? Он не только, как гласит повествование, le copain[136], приятель, альтер эго Бальзака; он был сам Бальзак, его ангельская ипостась, которая погибла в борьбе с миром. В тот момент жизни Луи Ламбера, когда, как говорит Бальзак, он увидел в нем «сражение мысли, возражающей самой себе»[137], он же характеризует его следующим образом: «В этом состоянии силы и слабости, детского очарования и сверхъестественного могущества только Луи Ламбер мог дать мне самую поэтическую и самую правдивую идею существа, которое мы называем ангелом». На пятнадцатом году жизни, когда автор якобы расстается со своим двойником в Вандомском коллеже, он говорит: «Ты-то будешь жить, но я умру. Если я смогу, я явлюсь тебе». В повествовании он является ему, но лишь для того, чтобы увидеть Луи сошедшим с ума, а вот в жизни так к нему и не вернулся. Интересно отметить, что после столь странного пророческого прощания с самим собой Бальзак сразу же переходит к описанию внешности своего двойника с точным упоминанием роста Луи и многозначительным пояснением: «и больше он уже не вырос». В середине повествования, в интермедии на два коротких абзаца, где описывается переход от известной жизни Луи к последующей воображаемой жизни разлагающегося во плоти мистика, Бальзак отмечает, что, рассказывая о молодости Луи, обрисовывает «скрытую от всех жизнь, которой я обязан единственными счастливыми часами и единственными приятными воспоминаниями моего детства. За исключением этих двух лет, вся моя жизнь была полна лишь тревог и неприятностей».
Книга является попыткой со стороны писателя оправдаться не только перед миром, но и перед самим собой. Разбираемые в ней мученичество и распятие гения – это защита реального Бальзака, которому отказывали в признании. Он неистово обличает критиков, неспособных оценить в беллетристе более важные его достижения как мыслителя, визионера и пророка. (В отношении Луи Ламбера он говорит: «Я полагал бы, что нужно оплакивать в его лице потерю гения, равного Паскалю, Лавуазье и Лапласу». И далее там следует: «Его философские рассуждения, несомненно, давали возможность причислить его к великим мыслителям, появлявшимся через различные промежутки времени среди людей, чтобы открыть им в первоначальном виде принципы будущей науки, корни которой растут медленно, но затем приносят прекрасные плоды в мире разума».) Однако прежде всего удручает писателя и подвигает его на создание этого душераздирающего этюда о крушении личности неспособность критики обнаружить в нем «ангела». В книге рассказывается, как ценой разума и рассудка этот ангел в конечном итоге духовно освобождается; в то время как в жизни он погибает, но на его месте торжествует художник. То, что говорил о святом Франциске Честертон, верно также и для Бальзака, – он тоже был связан с разумом невидимой и неразрывной нитью. Но стоило ли это того? Если Луи Ламбер, можно сказать, поддался безумию – хотя и это допущение спорно, если читать Бальзака внимательно, – то сам он, человек неукротимой воли и храбрости, определенно сдался на милость еще худшей судьбе. Он стал жертвой славы и успеха. Возвышенные амбиции гения не принесли ему ничего, кроме испытаний и бедствий, и преждевременно свели в могилу в тот самый момент, когда он, решив отдохнуть, надеялся воспользоваться плодами своих титанических трудов. Даже великая любовь, которой он добивался семнадцать лет, выстраивая для жизни солидный и безопасный фасад, была у него отобрана. Он подарил ей в замужестве вместо себя живой труп.
Точно так же как «Серафита» была написана для госпожи Ганской, его идеальной любви, так и «Луи Ламбер» был написан для его Dilecta[138], госпожи де Берни, не только его преданной любовницы, но также матери, потому что Бальзак не знал материнской любви. У да Винчи было две матери; у Гёте была самая лучшая мать, какая только может быть у гения, а Бальзак был лишен любви и нежности, в которых он нуждался больше, чем Гёте или да Винчи. Его жизнь в Вандомском коллеже была кошмаром. Сдержанный, скрытный, сверхчувствительный, не по годам развитой, не понятый учителями и сверстниками, он безразлично относился к внешнему миру и вынужденно ушел в себя – чтобы общаться с ангелами. Это чувство одиночества развивалось с годами, несмотря на раннюю славу и известность. В письмах он часто ссылается на секрет, в который никто, даже госпожа Ганская, которой он признался как-то о его существовании, не проник. На самом пороге своей карьеры в 1828 году он пишет, что существуют люди, которые умирают, в то время как врачи не могут определить причину их ухода из жизни. Недостаток материнской нежности, отчужденность, ненависть, которые выказывала ему мать, оставили на нем неизбывную метку. Его пребывание, или заключение, в Вандомском коллеже лишь стимулировало в нем и так уже преждевременное развитие духа, в то время как природа за духом не поспевала. В результате характер мужчины у него так и не сформировался. До самой смерти Бальзак не только чувствовал себя ссыльным и заключенным, но намеренно строил из жизни тюрьму, наказывая себя за преступление, которого не совершал. Удручающее фиаско его как писателя в годы ученичества, когда он подписывал свои произведения чужими именами, свидетельствует не только о его замедленном развитии, характерном, в общем, для гениев, но указывает также на мучительную неудовлетворенность, порожденную искалеченными в нем чувствами.
В «Луи Ламбере» Бальзак показывает нам генезис гигантской бабочки, обреченной на гибель в языке жгучего света. Чтобы уяснить истинный смысл этого сочинения, следует иметь в виду не только то, что школа убила в Бальзаке поэта (школа вообще губит поэтов!), но и то, что приводимая в повествовании дата «июнь – июль 1832» приходится на тридцать третий год его жизни! Задолго до великого финансового краха, послужившего для него поводом к превращению в Мученика Труда, Бальзак уже понимал, что ему суждена судьба узника чистилища. В душераздирающем письме, которое Луи Ламбер пишет на своем жалком парижском чердаке, Бальзак дает ключ к пониманию собственных скрытых надежд и разочарований. «Вынужденный постоянно жить в самом себе, не делясь ни с кем своими изысканнейшими наслаждениями, он, быть может, хотел достичь состояния постоянного экстаза и жить почти растительной жизнью, как отшельники первых веков церкви, отказавшись от мира, управляемого разумом». Именно эта растительная жизнь, в наслаждении которой ему было отказано и которую Бальзак испытал еще мальчиком, как раз это нормальное желание естественного роста, которое могло бы изменить направление его судьбы и позволило бы ему стать скорее провидцем, чем писателем, это жадное стремление, которое позволило бы расцвести его реальному «я», препятствовали раннему развитию писателя. В первых сорока томах своих сочинений настоящий Бальзак отсутствует, их словно бы написала тень автора, которому еще только суждено проявиться. Истинный Бальзак пока зреет в куколке, сотканной им вокруг себя в Вандомском коллеже. И какой же трагический и судьбоносный момент наступил, когда его, мальчика четырнадцати лет, наставники коллежа возвратили родителям как лунатика, недоразвитого монстра мысли, страдающего от «congestion de lumiere»