Никто лучше Бальзака не знал, что в мире должна господствовать мудрость сердца. В блистательной манере он повторяет это снова и снова. Грядущими поколениями должно управлять сердце. Но оно сначала должно быть очищено! И Луи Ламбер, который никогда не жил, был с неизбежностью уничтожен самим ожиданием страстного освобождения. «Себялюбивый подвижник живет без цели. Человек, не исполнивший назначенное ему дело жизни, жил зря… обособившись, ты станешь игралищем самвритти, источника всех заблуждений мира»[154]. Состояние, которое Бальзаку не хочется называть «безумием», на самом деле вызвано так ужасающим нас сейчас преобладанием в мире демонического начала – порождением эпохи идеализма. Ни одно столетие в истории не может похвастаться таким множеством безумцев среди элиты, как то, что последовало за бальзаковским временем. Заразность этой широко распространенной болезни, которую мы ныне называем привычным словом «шизофрения», в буквальном смысле означающим «расщепление рассудка», в эволюции психического состояния человека далеко не нова. Болезнь эта была известна еще в древности и раз за разом описывалась в оккультных трудах, она знакома святым и мистикам. Пораженность ею может восприниматься как благотворное наказание, наложенное на самые высокие среди нас умы с целью поощрить их к более широкому и глубокому исследованию реальности. Ничто так живо не раскрывает нам явление так называемой смерти, как состояние невроза. «Тот, кто изолирует себя, – говорит Элифас Леви, – отдается тем самым смерти, а бесконечность изоляции должна считаться смертью навечно!» Ни один человек, однако, не должен ей отдаваться. Ведь существует и смерть заживо, о которой говорят все мастера оккультных наук и пониманием которой обладает самый простой человек. В самом высшем смысле это не то, чего следует бояться или избегать, а переходное состояние, содержащее обещание или приговор, в зависимости от того, как мы к нему относимся. Это момент, как блеск молнии, короткий или длящийся всю нашу жизнь. В нем, столкнувшись с необходимостью разрыва с прошлым, мы и застываем. Это момент остановки на границе нового, более обширного царства бытия. Основная масса людей не способна осознать это новое состояние души или умонастроение; они отшатываются, тонут, идут на дно и дрейфуют вместе с потоком времени. Сильные духом принимают вызов и, даже погибая, все равно остаются с нами духовно, порождая новую форму жизни.
Через образ Луи Ламбера Бальзак передает нам впечатление безмерного парализующего страха, овладевшего писателем, когда тот столкнулся с высоким долгом, к исполнению которого подвигла его природа. Ви́дение Ламбера, временно преломившись и отразившись, пролило фантастический свет на мир грез, в котором он был заключен. Луи вынужден пристально глядеть на потустороннее, однако из мертвых глазниц. Его взгляд обращен вовнутрь. Он зафиксирован в галлюцинаторном состоянии сна. Как писатель, Бальзак освободился, чтобы плавать в океане вселенского воображения. Он спасся только благодаря чуду. Но он потерял свою душу! Во вселенском царстве воображения, если опять цитировать из Элифаса Леви, «расположен источник всех явлений, всех экстраординарных видений и интуитивных феноменов, присущих сумасшествию или экстазу… Наш рассудок – это книга, напечатанная изнутри и снаружи, с плывущим и размытым при малейшем нашем возбуждении текстом, что происходит все время в случаях интоксикации или безумия. Тогда мечта торжествует над действительной жизнью и погружает рассудок в сон, от которого нет пробуждения…»
В эзотерической доктрине не существует «места», которое соответствовало бы нашему представлению об аде; «Авичи», буддистский эквивалент нашего ада, – это состояние или положение, а не местность. Согласно этому учению, величайшая из всех преисподняя – это Мьялба, наша земля. Бальзак писал свои книги на основе личных от нее впечатлений. Покидая Луи в школе, он расстается с ангелом, которого пытался вскормить. Он больше не видит Луи и ничего не слышит о нем до тех пор, пока случай не сводит его с дядей юноши, направляющимся в Блуа. Рассказ о борьбе Ламбера, его разочарованиях и бедах в том виде, в каком он передает их в длинном письме из Парижа, – это описание адских мук. Пройдя через это испытание огнем, Бальзак очищен только частично: он так и не принял полностью мудрость высшего испытания. Его колоссальная деятельность литератора – это только оборотная сторона немого оцепенения, в котором сидит или стоит его двойник, не пошевеливший ни одним перышком. Оцепенение и активность – два лица одной и той же болезни: активность исходит лишь от существа, центр которого пребывает в покое. Для Бальзака, так же как для всего современного мира, мечта торжествует над разумом, мечтатель умирает от истощения в лихорадочном сне бессмысленной деятельности. Творец писал в мире воображения, но он жил в мире вещей, среди кошмара безделушек.
В «Серафите», воспевая сведенборговскую теорию ангелов, Бальзак «странно умилен» выражением «есть одинокие ангелы»; он, по-видимому, придает этой фразе особое значение. Это еще более подчеркивается, когда чуть ниже он замечает: «По Сведенборгу, Бог не создал Ангелов специально, среди них нет ни одного, кто не был бы человеком на земле. Таким образом, земля – рассадник для неба. Следовательно, Ангелы не являются Ангелами для самих себя; они преображаются через внутреннее соединение с Богом, и Бог никогда не отказывает им в этом; Божья суть никогда не бывает отрицательной, она бесконечно активна». Известно, что к тридцати годам Бальзак наконец отчасти уловил смысл страдания. Как писатель, он выбрал путь отречения, что, хотя и не полностью, помогло ему принять ад, то есть земную жизнь человека-гения. Земные пути не изменились, изменился по прошествии лет после юности, описанной им в «Луи Ламбере», сам Бальзак. Принимая на себя роль писателя, какой бы она ни была горькой, он смог выработать частичное решение для своей судьбы. Когда в повествовании он возвращается, как однажды обещал, к Луи, то обнаруживает ангельское существо, потерянное для мира. Единое «я», из которого он вылепил художника, смотрит назад на разделенное «я», каким он был прежде. Ангельский юноша поглощен сном и иллюзией; воин, который сражался с миром и по-своему восторжествовал над ним, видит в Луи только пустую оболочку своего юношеского «я». Человек, хотевший остаться чистым и незапятнанным, обращен в прах; его вернули на землю, то есть в ад, лишили света и великолепия живой души. Родéн, пытаясь воплотить этот конфликт в камне и тем обессмертить, дал красноречивую форму и выражение антагонизму, с прочностью Сфинкса засевшему в Бальзаке. В грубо обработанной форме тяжелой земли с заключенной в нем душой писателя сыграна буддистская драма Желания в манере, какой мы не находим ни у одного другого европейского художника.
Человеком, которому Бальзак был бесконечно обязан пониманием Мира Желания, был Луи Клод Сен-Мартен, «le philosophe inconnu»[155], чьи идеи, согласно Курциусу, он смело перенял. Бальзак был тем «Человеком Желания», о котором писал Сен-Мартен. Философская система последнего, производная от закона чисел Мартинеса де Паскуалиса, откровений Сведенборга и видений Якоба Бёме, по сути, основывается на мысли о том, что человек всегда может обрести единство в себе. Следующий короткий комментарий к этому учению поможет охарактеризовать то, как относятся теории Бальзака к философии Сен-Мартена…
«Согласно Сен-Мартену, человек обратился к другому свету, чем тот, высшим проявлением которого он был призван служить, и материя была рождена из Падения; потому что Бог создал материю, дабы предотвратить исчезновение человека в бездне и дать ему мир, в котором у него оставались бы шансы для искупления. В настоящем положении человек сохраняет следы своей первоначальной судьбы и смутные воспоминания о Золотом веке, примитивном рае. Если человек будет повиноваться внутренним знакам, которые даны ему, и опустится в самом себе до такого уровня, что сможет при помощи духовной магии овладеть зачатками, заложенными в душе, он обретет свое возрождение в Боге, но в то же время восстановит всю вселенную в ее первоначальном единстве. Только человек, мастер Падения, сможет стать строителем примирения, спасителем Природы. Он есть „существо, призванное продолжить Бога там, где Бог более не ведом Сам по Себе… Он продолжает Его в серии проявлений и эманаций, потому что там Бог должен быть явлен образами и представителями“. Если Человек Желания жаждет гармонии и единства, то это потому, что он сохраняет в себе упомянутые выше следы, ибо невозможно жаждать того, что тебе изначально в прошлом не было известно. „Все стремится к единству, из которого явилось. Основное средство для возрождения – это слово, которое сохраняет аналогию со Словом, которое создало мир; вот почему акт поэта является священным и в буквальном смысле творческим. Музыка, в свою очередь, может привнести свое в эту магию искупления, поскольку ее принцип, число, отражает числа, которые направляют курсы звезд, столетий и вообще Природы»[156].
«Человеческая душа, – говорит Сен-Мартен, – это фрагмент „вселенского божественного“». Тем не менее он считает, что она состоит из одного-единственного свойства, воли, которую он, в свою очередь, смешивает в своем сознании с желанием. Но желание, по его теории, является основой, корнем нашего существа. Как раз посредством желания «Бог первоначально вошел в нас, и посредством желания мы способны вернуться к Нему; потому что оно, будучи результатом разъединения двух экзистенций, из-за близости их природы, испытывающих нужду в единстве, необходимо существует как в Боге, так и в человеке. Желание в человеке до той поры, пока он не испорчен, есть развитие божественных свойств, что существуют в нас, а желание Бога – это передача его свойств, инфильтрация того чудесного сока, без которого человек иссушается и остается одиноким и изнуренным… Вот почему Сен-Мартен определяет человека как желание Бога и указывает нам как на высочайшее достоинство, которого мы можем добиваться, как раз достоинство