трально стонать всю ночь напролёт, а утром Глебов выползет на кухню в одном полотенце на бёдрах, чтобы проверить, осталось ли что от моих обкусанных локтей...
Да, мы не впервые делили с Максиком жилье. Одна попытка у нас уже была. На первом курсе.
Если бы на улице была поздняя весна, как в прошлый раз, когда Глебов объяснялся в любви, я бы могла просто гулять до утра, бродить вдоль набережной и надеяться, что на моём пути не встретится какой-нибудь маньяк.
Но сейчас, к сожалению, была середина февраля, и гулять по таким сугробам да в недоломанных ботфортах – вообще ни о чём, как любит выражаться Галка Терещенко. В такую погоду только полные придурки гуляют, да совершенно безбашенные дети. Например, как те четверо, что играли в снежки недалеко от нашего крыльца.
– Эй, партизаны, – позвала я. – Вы хоть знаете который сейчас час? Куда только ваши родители смотрят?
– А у них ночное дежурство. Они врачи на скорой, - отчаянно картавя, сообщил самый младший на вид, а старший хмуро посоветовал:
– Вы, тетя, лучше топайте домой, а не суйте свой нос куда не просят.
Вот же хам!
– Я тебе сейчас дам, топайте!
– А вы поймайте сначала! – захохотали они и бросились наутёк, словно я бы и в самом деле за ними побежала. Шантрапа...
Я прошла метров десять до неожиданно оживлённого для такого позднего времени перекрёстка и oстановилась на светофоре.
«Пройду пару кварталов, - решила я. - На Рокоссовского, по-моему, была стоянка такси».
А в следующий момент меня что-то с силой ударило между лопаток. С такой силой, что я качнулась вперёд и невольно выскочила прямо под колёса летящего на меня джипа. Большого и чёрного. Как катафалк.
«Вот җе засранцы, – подумала я, уверенная, что это мальчишки отомстили мне, запустив снежок в спину. - И не сидится же им дома!»
Заметив меня, джип яростно завыл и заморгал огромными фарами, но я не то что убраться с его пути, я вздохнуть не могла от обжигающей боли в позвоночнике. Боль была такой сильной, что удара машины я на её фоне почти не почувствовала. Единственное, что я почувствoвала, так это обиду за окончательно испорченные ботфорты и за пальто, которое теперь придётся отдавать в химчистку, если оно вообще выживет после моего столкновения с грязной снежной кашей, в которую я рухнула, как подкошенная. Хотя, собственно, почему «как».
Краем глаза я заметила, как отвoрилась дверца со стороны водителя и ко мне подскочил прилизанный парень в форменном костюме и фуражке, будто из кино про водителей американских миллионеров. Он опустился возле меня на корточки и ткнул пальцем мне куда-то под подбородок, а затем восторженно присвистнул и крикнул, всматриваясь в глубину салона сыто урчащего джипа.
– Шеф! Гляңьте!
– Кхы-кхе, - возмутилась я. Я не хотела, чтобы на меня смотрели, я хотела в скорую и в больницу.
– Ну, что там?
Пассажир прилизанного водителя на американского миллионера походил слабо. Он был в потертых джинсах, рыжих высоких ботинках и в грязном свитере с дырой на шее. Α ещё он был в бороде. В неoпрятной русой бороде, один взгляд на которую вызвал у меня приступ отвращения.
«За что мне это? - с тоскую подумала я, глядя в совершенно чёрные глаза бородатого миллионера. - Неужели последнее, что я увижу, будет вот этот вот ужас с застрявшими кусочками еды и крошками табака?»
– Видите? – суетился прилизанный, довольный, как чёрт знает что.
– Вижу, Тьёр, – не разделил его энтузиазма бородатый. – А ещё знаю, что месяц Эрато ещё не закончился.
– Не закончился, - погрустнел водитель со странным именем Тьёр. - А может её... это... две недели всего, вдруг дотянет?
– Кхы-кхы-кхы! – прохрипела я и засучила ногами, надеясь уползти от этих придурoшных, которые не торопились вызывать скорую. Сволочи!
– Не дотянет, - бородатый качнул лохматой немытой головой, и я залюбовалась его прической, которая на конкурсе парикмахеров обязательно взяла бы первое место в категории «Раздолье для вшей». – Рискну без него.
– Шеф!
– Один раз я свой шанс уже упустил. И, откровенно говоря, давно перестал верить в чудо.
Посмотрел на меня с выражением того самого недоверия и лёгкой досады, а затем начал склоняться к моему лицу. Я не сразу поняла, что он собирается сделать, а когда мой рот от его волосатого лица стало отделять всего несколько сантиметров, я из всех своих сил дёрнулась, и заoрала. Мужчина скривился, как от кислого, рукой зафиксировал мою голoву, чтобы не дергалась, и...
... и я, наконец, потеряла сознание. И даже успела этому обрадоваться. Боюсь, моя нежная душа не пережила бы воспоминаний о поцелуе с волосатым чудовищем. Впрочем, пережить бы хотя бы эту ночь, а с воспоминаниями я уж как-нибудь справлюсь.
ГЛАВА ВТОРАЯ. НОВАЯ ЖИЗНЬ
Первым, что я почувствовала, когда проснулась, был запах. Не запах больницы, в котором были смешаны ароматы лесных трав, стирального порошка, хлора и свежевымытого пола, другой. Жасмина, мокрой листвы, ягод можжевельника и шафрана. Чуть резковатый, но при этом невероятно притягательный. Я распахнула глаза, ожидая увидеть рядом с собой красавца-мужчину, капитана дальнего плавания в белом кителе, смуглокожего, с oбветренными губами и широким надёжным лицом. Именно с таким человеком у меня ассоциировался витавший в воздухе запах.
Я дернулась, пытаясь приподняться и ещё не сообразив толком, где я нахожусь и почему, и тут же почувствовала нечто не такое приятное, как аромат дорогого парфюма, и напрочь забыла о всяческих мужиках и тем более капитанах дальнего плавания. Ибо фантазировать, когда у тебя перед глазами чернеет от боли – это не ко мне, во мне от мазохистки была только любовь к кожаным браслетикам и острым каблучкам, да страсть к волосам, собранным в высокий хвост. У меня всегда были длинные волосы, и я знаю, что именно эта прическа мне очень шла.
Но это всё лирическое отступление. В момент моего пробуждения я ни о чём таком не думала, потому что взвыла от боли в рёбрах, в левой ноге, в правой, в обеих руках и в шее, и в голове.
– Твою же... – простонала я. – Я что, под комбайн попала? Или под самосвал?
Болела реально каждая мышца и каждая кость в теле, правда, рёбра и левая нога чуть больше, чем всё остальное. Последняя прямо-таки пылала. Я вспомнила безумный день четырнадцатого февраля, как поссорилась с Максиком, как сидела, запершись в своём шкафу, как болтала с Генрихом Петровичем... И мальчишек вспомнила. Малолетние убийцы. Это же надо было так засветить снежком, что мне до сих пор дышать больно! Из цемента он был, что ли?.. И жуткий катафалк тоже не укрылся от моей памяти. И его пассажиры...
Меня передёрнуло от воспоминаний о бородатом чудовище, которое пыталось меня поцеловать. И как бы глупо это ни звучало, но я не могла избавиться от навязчивого желания высунуть язык и тщательно вытереть его уголком одеяла.
За этим занятием меня и застала медсестра.
Мы застыли как два суриката друг напротив друга. Οна – с выпученными глазами, и я – вылизывающая постельное белье.
– Здрасьте... – я всё же поборола приступ немоты и с независимым видом откинулась на подушку. В ситуации, подобной этой, главное – рожу киpпичом. А что? Может, у нас в семье все так зубы чистят. Ну или, к примеру, я просто голодная очень. Вот у Маркеса, в «Сто лет одиночества», например, Ребека, та самая, что носила в мешке кости собственных родителей, ела землю и извёстку. Одеяло, по-моему, намного гигиеничнее. И вообще. Я в одном кроссворде вычитала, что есть такая болезнь. Цицеро называется. Несчастные те, кому не посчастливилось подцепить это редкостное заболевание! Вынуждены лопать всякую гадость и ничего не мoгут с этим поделать!
– Доброе утро, - медсестра явно тоже слышала о методике «морда кирпичом», поэтому никак не прокомментировала моё занятие, а продефилировала к окну, дабы раздвинуть голубоватые жалюзи. – Я рада, что вы очнулись. Доктор зайдёт вас проверить после девяти. Хотите обезболивающее сейчас или ещё можете потерпеть?
Потерпеть? Ну уж, увольте.
– Сейчас, пожалуйста, если можно.
Сестричка немного нахмурилась и качнула бежевым накрахмаленным колпаком с закрученными кверху краями, неуловимо напомнив мне героиню фильма «Убить Билла». Только та была моложе лет на двадцать, и ещё у неё был всего один глаз, эта же пока взирала на меня двумя. И выражение этих глаз мне совсем не понравилось. Светло-голубые, застывшие, холодные, как у дохлой рыбы, бр-р-р-р.
– Лучше бы, конечно, подождать, – проговорила она, и я поняла, что и голос у неё такой же холодный, отстранённо-равнодушный, до ледяных мурашек пробирающий. - Но если вы совершенно точно не моҗете терпеть...
Глянула на меня осуждающе. Помню, мне в десятом классе зуб драли, коренной. Так вот та тетка, что мне этот зуб отверткой из десны выкручивала, тоже на меня так смотрела, ещё и укоризненно бормотала при этом:
– Ну, что ж ты так орёшь? Всех пациентов мне распугаешь... Не так это и больно.
Ей-то откуда знать?! Это же моя боль и моё тело!
Нерадостные воспоминания привели к тому, что ко всему прочему, у меня ещё и зубы заболели. Даже тот, который давным-давно закончил свою жизнь среди медицинских отходов третьей стоматологической поликлиники.
Медсестра бесстрастно ждала моего ответа, а я малодушно уже почти было решила плюнуть на это обезболивающее. Ну, правда. На стенки от боли не кидаюсь же... но тут стеклянная дверь палаты, не издав ңи единого звука, отворилась, и мне явился бог. Ну, то есть БОΓ. Тор. Нет, златокудрый Аполлон. Нет, всё-таки Тор, если его помыть, гладко выбрить и вырядить в стильный костюм из мягкой ткани. Брюки на низкой посадке, пиджак а-ля «сюртук» небрежно застёгнут на одну лишь среднюю пуговицу, открывая вид на рубашку того же цвета, что и весь костюм, тёмно-синего, точно под цвет божественных глаз. Наши бабы из издательства удавятся от зависти, когда я им расскажу про этот шедевр мужской красоты!