ил. 13) на могиле драматурга и известного оперного либреттиста Анри Мельяка (с. 1897), автора либретто «Кармен» Бизе, «Манон» Жюля Массне и опер Оффенбаха, которые он писал совместно с Людовиком Галеви. Обнаженная, частично задрапированная плакальщица сидит с поникшей головой, держа лавровый венок – это работа знаменитого Альбера Бартоломе (1900), которому принадлежит памятник «Умершим» на Пер-Лашез (с. 61).
Ил. 13. Анри Мельяк. Плакальщица (Альбер Бартоломе)
На семейной могиле Руше́ (ил. 14) смотрит вниз нагая мускулистая женщина; над собой она простирает драпировку в густых складках, словно ниспадающий занавес. Кто она – непонятно, в любом случае не плакальщица. Кем является коленопреклоненный мужчина в рабочей одежде, тоже неясно. Одной рукой он опирается на постамент памятника; локоть другой руки поставил на нечто вроде обрубленного столба, а ладонь положил на лоб. Мужчина озабоченно смотрит вдаль, возможно – в сторону смерти, как и загадочная женская фигура, смотрящая вниз.
Эжен Руше́[158] (с. 1910) был известным математиком; его сын Жак (с. 1957) – режиссер и знаменитый театральный деятель эпохи длинного fin de siècle, ориентированный на символистский театр. Скорее всего, Жак Руше́ и заказал надгробие[159]; он много лет был директором Парижской оперы, где по его инициативе выступали балетная труппа Дягилева, Анна Павлова и другие россияне. Назначение на должность директора Оперы ассоциируется с его успешной постановкой «Братьев Карамазовых» на парижской сцене (Руше́ был и автором адаптации романа).
Ил. 14. Южен и Жак Руше́. Стоящая женщина и коленопреклоненный мужчина (Камиль Лефевр)
Это один из загадочных памятников начала ХX века; необычно уже то, что вертикальная женская фигура возвышается над коленопреклоненным мужчиной. В отличие от более стандартных символических изображений, этот памятник, оформленный вполне реалистически, остается свидетельством непознаваемой сущности смерти, как бы скрытой за театральным занавесом. Правда, если к нему не присматриваться, подобных вопросов не возникнет.
Среди известных иностранцев[160], захороненных на Монмартре в ХX веке, – Вацлав Нижинский[161] (с. 1950), великий танцовщик и хореограф знаменитых «Ballets Russe», впервые с огромным успехом выступивших в Париже в 1909 году. Надгробный памятник (ил. 15) изображает Нижинского в роли Петрушки: он сидит, грустно подперев щеку, а вместо балетных туфель на нем почему-то ковбойские сапоги. Место на кладбище купил Серж Лифарь[162], известный танцовщик Дягилевского балета следующего поколения, а памятник Нижинскому много лет спустя создал Олег Абазиев (он был установлен в 1999 году).
Еще назовем легендарную балерину, актрису и скульптора Людмилу Черину (с. 2004). Дочь эмигранта Авенира Чемерзина, бывшего царского полковника[163], она училась у эмигрировавшей в Париж прима-балерины Мариинского театра Ольги Преображенской[164]. Свою балетную жизнь Черина начала в «Ballet Russe de Monte Carlo», одном из преемников Дягилевского балета[165]. Несмотря на то что она родилась в Париже, а мать ее была француженкой, ее можно включить в список российских эмигрантов, похороненных на Монмартре. На могиле этой выдающейся женщины стоит уменьшенная копия ее знаменитого памятника «Сердце Европы» (ил. 16), который в 1991 году был установлен перед зданием Европейского парламента в Страсбурге как символ Евросоюза. Движение округлых рук двух фигур изображает бьющееся сердце любви. Скульптура, расположенная на невысоком постаменте, и соседнее надгробие, и окружающие деревья отражаются в отполированной могильной плите. Как я пишу во Вступлении, отражения создают так называемую фотографическую двойную экспозицию: «наложение на один пространственный пласт второго визуального слоя, призывающего нас к более вовлеченному рассматриванию отполированных памятников» (с. 14).
Ил. 15. Вацлав Нижинский в роли Петрушки (Олег Абазиев)
Ил. 16. Людмила Черина. «Сердце Европы» (Черина)
Как гласит ироническая эпитафия на московском Введенском кладбище (см. с. 204) – «Вот и всё» о Монмартре, где, как на могилах Руше́, Нижинского, Чериной и других, пространство некрополя совмещает в себе кладбищенские вертикали и горизонтали – в отличие от памятников в жанре эффигии, с которых я начала эту главу и которым я уделила больше всего внимания. Ведь они являются лейтмотивом моих описаний парижских кладбищ. Первая реалистическая эффигия в виде симулякра мертвого тела политического «мученика» – демократа и «современного» человека, лежит на гробнице Кавеньяка, которая теперь расположена рядом с входом на Монмартрское кладбище.
VI. Кладбище Пасси
Пасси было учреждено в 1820 году на месте старинного кладбища в одноименном богатом районе Парижа, справа от Сены и Елисейских Полей. Вскоре этот самый маленький парижский парк мертвых приобрел репутацию главного аристократического некрополя столицы[166]. Оно находится совсем недалеко от центра, на небольшом холме рядом с дворцом Шайо, возвышаясь над площадью Трокадеро (ил. 1). Оттуда хорошо видна Эйфелева башня[167], само же кладбище, окруженное каштанами, с улицы практически не видно.
В 1920‐х годах в богатом квартале Пасси (16‐й арондисман) поселилось немало русских эмигрантов (хотя богатыми они вовсе не были): писатели и поэты Ремизов, Иван Шмелев, Борис Зайцев, Георгий Иванов, Ирина Одоевцева[168] и мн. др. На улице Жака Оффенбаха жили Бунин и Куприн, редактор «Современных записок» Илья Фондаминский-Бунаков, меценат и писатель Михаил Цетлин (Амари), который проводил у себя литературно-музыкальные вечера. Гиппиус и Мережковский купили квартиру на rue du Colonel Bonnet еще в 1911 году. В эмиграции они устраивали в ней «воскресенья», на которые приходили многие эмигранты, не только писатели, но и разные другие.
В 1920‐х и 1930‐х годах эмигрантки, в том числе аристократки (например, графиня Мусина-Пушкина), открывали в Пасси маленькие рестораны и столовые в результате нового материального положения по сравнению с прошлым. Более состоятельные из них, например племянница Николая II княгиня Ирина Юсупова и ее муж Феликс, открывали не рестораны, а фешенебельные дома моды[169]. Напротив улицы Петра Великого, на рю Дарю (rue Daru) действовал (и действует до сих пор) собор Александра Невского, построенный еще при Александре II. В двадцатые и тридцатые годы Пасси даже прослыл русским районом; ходило такое выражение – «живем в Пассях». Поэт Бальмонт называл улицу Пасси «парижским Арбатом».
Ил. 1. Кладбище Пасси с Эйфелевой башней
Самый большой памятник на кладбище (ил. 2) принадлежит художнице Марии Башкирцевой, которая умерла от туберкулеза в двадцать шесть лет (1884). Склеп в виде часовни, созданной архитектором Эмилем Бастьен-Лепажем, венчает полукруглый византийский купол с луковичной маковкой и орнаментальным православным крестом. По углам – небольшие башни с неоготическими шпилями и синими треугольными (готическими) куполами. Интерьер усыпальницы (ил. 3) – обратите внимание на отражения внешнего мира справа[170] – представляет мастерскую Башкирцевой, где висят ее незаконченные «Жены-мироносицы», стоят мольберт, скульптурный бюст отца[171], кресло и молельный стол (гробница находится на нижнем этаже). Известно, что, посетив ее могилу, Ги де Мопассан произнес: «Это была единственная роза в моей жизни, чей путь я бы усыпал розами, если бы знал, что он будет так ярок и так короток!»[172]
Ил. 2. Усыпальница Марии Башкирцевой (Эмиль Бастьен-Лепаж)
Башкирцева занималась в Академии Жюлиана (Rodolphe Julian) в Париже; на известной картине «В студии» (1881) изображены ее соученицы и она сама спереди – посередине[173]. Им позирует полуголый мальчик с посохом, которого они пишут. В последующие годы там училось немало известных русских живописцев: Бакст, Петр Кончаловский, Евгений Лансере, Николай Милиоти, из женщин – Мария Тенишева, Мария Якунчикова и Елена Киселева[174]; в 1910‐е годы – Александр Шевченко и Иван Пуни.
Ил. 3. Интерьер усыпальницы
За несколько месяцев до смерти Башкирцева записывает в своем знаменитом дневнике: «Какой-то внутренний огонь пожирает нас. А смерть ждет в конце концов <…> все равно, буду ли я гореть своими неисполнимыми желаниями или нет <…> словом, во всех направлениях, во всех чувствах <…> я искала чего-то великого <…> и, если это не может осуществиться, лучше уж умереть»[175]. Она была амбициозной, хотела прославиться как художница и как певица. Как написал Розанов в «Уединенном», несмотря на «изумительный умственный блеск» Башкирцевой, «секрет ее страданий в том, что она