Ил. 2. Александр Галич. Отсвечивающий черный крест
Самые необычные надгробия на Сент-Женевьев-де-Буа были созданы в fin de siècle ХХ века. Одно из них принадлежит Гайто Газданову (с. 1971), представителю младшего поколения писателей старой эмиграции, автору замечательного дебютного романа «Вечер у Клер» (1930), в котором важную роль играют время и воспоминания – восстановление памяти (в том числе о Гражданской войне) русского эмигранта, живущего в Париже[430]. Многие считают Газданова лучшим прозаиком первой эмиграции после Набокова. Он очень бедствовал; как и многие бывшие военные, четверть века работал парижским таксистом. И вполне мог бы спеть пронизанную ностальгией песню «Монмартрского шофера» о белом воине: «Я – шофер… Но – иной… непонятный и им – бесконечно чужой…»[431]. Газданов воевал в Добровольческой армии в Дроздовском полку, а во время Второй мировой войны принимал участие во французском Сопротивлении[432].
Его этническая идентичность стала одной из причин для обновления заброшенной могилы Газданова (ил. 3): его российские поклонники осетинского происхождения финансировали установку нового надгробия на Сент-Женевьев-де-Буа в 2001 году, через тридцать лет после смерти писателя; среди них дирижер и художественный руководитель Мариинского театра Валерий Гергиев и предприниматель Таймураз Боллоев, директор пивного завода «Балтика». Автор памятника – московский скульптор Владимир Соскиев, тоже осетин. Можно сказать, что эффигия на могиле Газданова (помимо у Борисова-Мусатова на берегу Оки) – явление скорее уникальное и в самой России, и в эмиграции. (Вспомним эффигии на могильных плитах или постаментах в парижских некрополях XIX века.)
Ил. 3. Гайто Газданов. Эффигия (Владимир Соскиев)
Надгробие Газданова изображает страждущего мужчину, лежащего на могильной плите: голова откинута, одна рука драматически прижата ко лбу. Как и эффигии французских революционеров Г. Кавеньяка на Монмартре (см. с. 89) и более известного Л.‐О. Бланки на Пер-Лашез (см. с. 52), Газданов обнажен, нижняя часть тела покрыта буркой (в некоторых похоронных традициях на Северном Кавказе покойника заворачивают именно в бурку). Вот как описывает памятник А. А. Романов: «Владимир Соскиев отлил „хрупкую фигуру, аккуратно уложенную на два больших крыла“»[433].
Одним из подтекстов эффигий было изображение снятия с креста – Христа обыкновенно изображали с откинутой головой, например в знаменитом «Положении во гроб» (1603–1604) Караваджо[434], великого живописца эпохи барокко. Геометрия кладбища, как я пишу, совмещает горизонтальность с вертикальностью, конституируя как физическую горизонтальность смерти в этой жизни, так и символическую вертикальность в будущем: в христианской традиции лежащий в могиле ожидает воскресения, которое не вписано, однако, в геометрию эффигии.
После открытия памятника Боллоев устроил «поминки» по Газданову в Париже; присутствовали Битов, гулявший по Сент-Женевьев-де-Буа перед церемонией на могиле, Гергиев и художественный критик Юрий Нечипоренко, исследователь творчества Газданова[435], – приехавшие специально ради этого события. Битов назвал Газданова «замечательным» писателем, «затененным Набоковым»[436]. Из старой эмиграции на поминках присутствовали Дмитрий Шаховской и Никита Струве[437]; известные французские слависты Рене Герра и Мишель Окутюрье; пришли и члены Национального объединения осетин в Париже. Если смерть и похороны Газданова в 1971 году прошли незамеченными, то в 2001‐м он получил заслуженное внимание: уникальный памятник, открытый в присутствии старых и новых поклонников.
Другое необычное надгробие на Сент-Женевьев-де-Буа находится на могиле великого артиста балета и хореографа Рудольфа Нуреева (с. 1993), который завещал себя похоронить именно на этом кладбище (ил. 4). Памятник создан по эскизу его друга, художника Парижской оперы Эцио Фриджерио; торжественное открытие состоялось в 1996 году. Это саркофаг, покрытый разноцветным мозаичным ковром с бронзовой бахромой. Известно, что Нуреев коллекционировал восточные ковры. Изготовленное в Равенне и Париже роскошное надгробие – с расстояния (а для некоторых и вблизи) ковер кажется настоящим – профинансировали богатые друзья Нуреева[438], как и покупку большого участка на кладбище. Это единственный памятник в своем роде; рядом, как полагается, стоит скамейка. Некоторые посетители, однако, считают его слишком ярким, особенно по сравнению с окружающими могилами (в основном с белыми каменными крестами).
Ил. 4. Рудольф Нуреев. Саркофаг, покрытый восточным ковром (Эцио Фриджерио)
Ил. 5. Русский дом престарелых (открытка). Сент-Женевьев-де-Буа
Многие эмигранты первой волны, особенно старики, жили в постоянной нужде. По воле счастливого случая англичанка Дороти Паджет, дочь английского миллионера, приобрела в тридцати километрах от Парижа большое загородное поместье для Русского дома престарелых, открытого в 1927 году (ил. 5). Основателем Дома стала бывшая фрейлина княгиня Вера Кирилловна Мещерская, заведовавшая им до середины 1940‐х. Ранее она содержала в Париже пансион для девушек из состоятельных семей – одной из них как раз была мисс Паджет, отблагодарившая таким образом свою наставницу. В том же 1927 году стараниями Веры Кирилловны на старом сельском погосте возникло русское кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где она и похоронена[439].
Церковь Успения Пресвятой Богородицы в псковском стиле, землю для которой пришлось докупать отдельно, была построена только в 1939‐м местным мастером Жюлем Пейру (Jules Peyroux) по проекту Альберта Бенуа[440]; кроме того, архитектор и его жена, художница Маргарита Бенуа, расписали церковь. Иконостас и другие иконы писали также члены парижского общества «Икона»: кн. Е. С. Львова, Г. В. Морозов, П. А. Федоров[441] и др. Эмигранты собрали почти 150 тысяч франков на строительство храма.
Алфавитный список захоронений на Сент-Женевьев-де-Буа (1995) историка-некрополиста и генеалога Ивана Грезина – очень ценный материал для исследователей[442]. Им воспользовался Борис Носик, автор наиболее полного путеводителя по Сент-Женевьев-де-Буа, который, однако, практически не пишет о самих памятниках. В своей книге «На погосте ХX века» (2000)[443] он, помимо известных культурных и общественных деятелей старой эмиграции, называет представителей русской аристократии, видимо, пленившей умы современных россиян. Из приблизительно трехсот упомянутых могил одна треть принадлежит именно им, хотя многие из них не имели никакого отношения к эмигрантской культурно-общественной жизни, а их надгробия в основном малоинтересны. В путеводителе также названы сорок генералов и адмиралов царской и белой армии[444].
Ил. 6. Петр Струве. Крест под крышей
Начнем с политических деятелей. В склепе под Успенским храмом лежит консервативный (чтобы не сказать реакционный) царский премьер-министр Владимир Коковцов (1911–1914), а на самом кладбище – князь Георгий Львов, первый председатель Временного правительства, начинавший в партии конституционных демократов, а затем ставший прогрессистом.
Из членов Государственной думы там похоронены кадеты Василий Маклаков (член центрального комитета), Алексей Бакунин, Николай Волков и Петр Струве (на его могиле стоит резной деревянный крест под крышей – ил. 6); члены прогрессистской фракции Александр Коновалов (текстильный фабрикант) и Иоанн Титов (священник); октябристы Александр Голицын, Василий Кочубей, Иван Куракин[445], Дмитрий Милорадович, Николай Нечаев, Василий Остроградский, Никанор Савич, Николай Сомов, Михаил Стахович и Николай Шидловский; митрополит Евлогий (Георгиевский) от фракции националистов (в крипте под Успенским храмом); Василий Зверев от правой фракции и Александр Ратьков-Рожнов от фракции центра; социал-революционер Николай Долгополов; социал-демократ (большевик) Григорий Алексинский, порвавший с партией вскоре после Февральской революции. В 1917 году Волков, Коновалов, Маклаков и Савич принимали участие во Временном комитете Государственной думы; Коновалов стал министром торговли во Временном правительстве, а Маклаков послом во Франции, эту должность он де-факто исполнял до 1924 года, когда Франция установила дипломатические отношения с Советским Союзом.
Вполне предсказуемо, что в хронотопе Сент-Женевьев-де-Буа присутствует немало участников дореволюционной политической жизни и членов Временного правительства. Если придерживаться отдельных партийных аффилиаций, то октябристы, которых можно назвать умеренными консерваторами, имеют большинство как в Государственной думе третьего и четвертого созывов, так и на кладбище. Кадетов и прогрессистов, то есть либералов, на кладбище почти столько же. Вместе взятые члены правых фракций имели большинство в двух последних созывах Думы, однако на Сент-Женевьев-де-Буа их совсем немного. Насколько мне известно, там лежит лишь один бывший социал-демократ – Алексинский. Я так подробно называю захороненных членов Государственной думы и их партийные принадлежности, чтобы показать ее кладбищенский «расклад».