тому, какие чувства испытал на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа Андрей Битов (с. 228). В отличие от Рождественского, он описывает старую эмиграцию без всякой иронии, напротив, с сочувствием, а в еще большей мере с недоумением: как Россия могла извергнуть этих людей в никуда?! «И тогда у меня вырвалось слово, что эмиграция – это оскорбление. Это общее, российское оскорбление, нанесенное каким-то образом самим себе. Оскорбление из тех, которые нельзя просто так пережить, из‐за которых надо стреляться. Нужна дуэль. Но с кем и кому стреляться?! <…> Когда страна исторгает из себя такой потенциал, она оскорбляет себя. Парижское кладбище эмиграции, Сент-Женевьев-де-Буа, – памятник этому. Огромный коллективный памятник самооскорблению России»[487]. Эти мысли возникли у Битова на Сент-Женевьев-де-Буа, куда он пришел (приехал) чтобы присутствовать на церемонии установки памятника на могиле Газданова и участвовать в коллективном восстановлении его памяти.
Мысли, высказанные Битовым в уже постсоветской России, можно наложить на староэмигрантское понятие «изгнания». Получается своего рода совмещение чувств старой эмиграции и Битова в 2001 году. Что касается первой эмиграции и уехавших из Советского Союза в 1970‐е и начале 1980‐х, им воспрещалось бывать «на родине» до 1991 года. Галич, однако, как и Амальрик, Тарковский, Некрасов и Панин, не дожили до изменения власти. Если «извержение» в никуда и накладывается на старое понятие изгнания, то в совмещение во многом различающихся «старой» и «новой» эмиграций неизбежно проникают противоречивые восприятия друг друга. Все эти и подобные противоречия или разногласия сглаживаются в кладбищенском пространстве, функция которого, среди прочего, – отмена конфликтов, хотя иногда только вре́менная – не временнáя.
XIII. Успешный мафиозо – мертвый мафиозо: культура погребального обряда
Так называлась моя статья о кладбищенских памятниках убитых молодых людей в т. н. «разборках», напечатанная в «Новом литературном обозрении» в 1998 году[488]. Это было моим первым исследованием кладбищ, которое теперь фигурирует в виде коды «Музеев смерти». В ее новом варианте имеются некоторые изменения и добавления.
Кладбище часто отражает земные успехи его обитателей. Оно напоминает о недостижимости бессмертия в этом мире, однако в плане реальной жизни представляет собой локус, где обладавшие богатством и властью могут и после смерти продемонстрировать свой успех. Роскошная похоронная церемония, великолепный надгробный памятник в большинстве случаев свидетельствуют о том, что почивший преуспел в земной жизни.
В Советском Союзе самым известным примером взаимодействия власти и памяти был Мавзолей Ленина. Посредством сохранения его тела «на века» смерть Ленина приобрела значение своего рода «метафизической» победы (с. 21). Но в постсоветской России тело Ленина для многих утратило былую символическую значимость. И культ памяти переместился в иное пространство смерти. На кладбищах нового времени одним из таких мест, где власть встречалась с мемориализацией особого размаха, оказались захоронения так называемой российской мафии 1990‐х годов.
Как известно, в России девяностых насилие процветало, но в большинстве случаев его осуществляло не государство, а разнообразные представители теневой экономики, которых я для краткости называю «мафией» и которым как российская, так и западная пресса уделяла много внимания. Это были разборки, чуть ли не в голливудском стиле[489]. В этой, заключительной, главе я уделяю основное внимание роскошным надгробным памятникам убитых бандитов, о которых я впервые узнала из статьи журналиста Сэмюэла Хатчинсона, напечатанной в апреле 1997 года в «New York Times Sunday Magazine». Эта первая из написанных по-английски статья о захоронениях мафиози была основана на екатеринбургском материале[490]. С дореволюционных времен Екатеринбург специализировался на экспорте редких металлов и драгоценных камней, добываемых на Урале. Мафия какое-то время контролировала этот бизнес с оборотом в миллиарды долларов[491].
Я рассмотрю несколько могил на московских и на двух екатеринбургских кладбищах[492], где захоронены молодые мафиози, коротко останавливаясь на процессе подготовки трупов к церемонии последнего прощания. Среди прочего я пишу о жизненном стиле мафии, о связи ее похоронной практики с прошлой поминальной практикой в России. Как мемориальные ритуалы и изображения бандитов на кладбище представляют могущество мафии? Каким образом выражена советская парадигма уничтожения религиозных традиций и их последующая реставрация в поминальной бандитской практике? Я постараюсь показать, отчасти при помощи христианской и мусульманской иконографии, что в ней сведены воедино парадигматические моменты смерти и восстановления прежнего физического облика тела бандита, а именно репрезентации его на могильном памятнике как будто воскресшим.
С давних времен кладбище демонстрирует взаимосвязь между экономической и политической властью. Захоронения мафиози прославляют тех, кто преуспел в жестокой экономике поздней советской жизни и ранней постсоветской России – это несмотря на их раннюю смерть. Над обезображенным телом в морге и в похоронном бюро работают «обедневшие мумификаторы, обслуживающие забальзамированное тело Ленина»[493].
8 января 1998 года Юрий Ромаков, заместитель директора Биологического исследовательского института и хранитель тела Ленина, сообщил «Интерфаксу», что многие сотрудники используют свои умения бальзамировщиков для частных заработков: российское правительство прекратило финансировать лабораторию и работу по сохранению тела Ленина теперь поддерживает благотворительная организация «Фонд Мавзолея»[494].
Проект сталинского государства – обессмертить тело вождя – присвоил криминалитет; в конце 1990‐х услуги бальзамировщиков могли обойтись им в полторы тысячи долларов в день[495]. Не только тело Ленина, но и тела убитых членов мафиозных группировок стали объектом бальзамирования, что отражало радикальную перемену в идеологии, ранее основанной на власти харизматичного Вождя, теперь же признающей только власть денег.
Бандиты также взяли на вооружение похоронный обряд православной церкви. Перед отпеванием восстановленное тело выставляется напоказ в дорогом гробу, иногда ценой до 20 тысяч долларов; убитый лежит в нем как будто на смертном одре, благодаря чему присутствующие забывают о насильственном характере его смерти. После отпевания и захоронения гангстера обычно запечатлевают на огромном, часто больше натуральной величины, фотопортрете на надгробии. Он уже не лежит на смертном одре, а стоит на гигантском памятнике. Он как бы воскресает и вновь излучает физическую силу и экономическое могущество.
На одной из главных аллей новой части Введенского кладбища рядом с входом расположено любопытное захоронение четырех молодых людей (ил. 1), изображенных на больших фотопортретах. Убитые между 1993 и 1996 годами, они были членами московской Ореховской бригады[496] (или Ореховской «братвы», как называют свои подразделения сами бандиты). Центральные фигуры на памятнике – братья Клещенко: Леня, по кличке Узбек-старший, был убит в возрасте двадцати трех лет, Саше (Узбек-младший) было девятнадцать. По сторонам размещены Дима Шарапов, по кличке Димон, и Игорь Чернаков, по кличке Двоечник. Леня, на правах главаря, улыбается.
Ил. 1. Надгробный памятник Ореховской бригады. Введенское кладбище
Ил. 2. Распятие на ореховском памятнике
Памятник общий, но молодые мафиози захоронены в отдельных небольших могилах (на них обозначены имя и годы жизни под обычной овальной фотографией). Лежат они раздельно, но «воскресают» вместе, символизируя братскую коллективность. Посередине памятника изображено распятие (ил. 2); по обеим сторонам от Христа, как полагается по евангельскому сюжету, – распятые разбойники, с которыми можно соотнести убитых бандитов. У подножия креста трое скорбящих: две женщины и мужчина. Согласно иконописному канону, с левой стороны изображается фигура скорбящей Богоматери, с правой – апостола Иоанна. На ореховском памятнике фигуры изображены без нимбов. Коленопреклоненная женщина – скорее всего Богоматерь, а рядом стоящий мужчина – бандит[497]. Что касается семейной символики, композиция распятия служит репрезентацией материнской скорби, в идеологическим плане – скорби бандитов. На заднем плане изображены солнце и апокалиптические лучи, заливающие светом весь памятник и предвещающие воскресение из мертвых. Одно из значений Распятия вместе со следующим за ним Воскресением – преображение смертного тела в бессмертное. В мафиозной адаптации христианская иконография указывает на возвращение убитого бандита на кладбище во плоти.
Ил. 3. Члены Уралмашевской преступной группировки. Уралмашевское кладбище
Когда я фотографировала этот ансамбль, группа немолодых посетителей, не имеющих к нему никакого отношения, долго его обсуждала. Сначала они решили, что это братская могила павших на поле битвы, но, вникнув в даты смерти, стали искать другое объяснение. Канон военных захоронений здесь явно не наблюдался. Наконец посетители заключили, что усопшие пали жертвами чернобыльской аварии, обосновывая это индивидуальной замедленной реакцией на радиацию! У выхода они все же спросили кладбищенского сторожа, не знает ли он причину смерти «бедных мальчиков». Услышав в ответ, что те погибли в разборках, посетители никак не отреагировали, несмотря на недавний сострадательный тон.