В отличие от памятника на Введенских горах, где фоторепрезентации бандитов представляют собой увеличенные версии традиционных могильных фотографий, главным элементом екатеринбургских надгробий являются изображения в полный рост (ил. 3). В 1990‐х годах было несколько таких памятников на Северном, или Уралмашевском, кладбище[498].
Ил. 4. А. В. Данильченко. Уралмашевский боец
Ил. 5. С. М. Иванников. Уралмашевский авторитет
На подобных могильных фотогравюрах изображаются аксессуары, эмблематические знаки бандитов. Своего рода униформа рядовых членов («быков», «пехотинцев» или «бойцов»), а иногда и некоторых боссов («авторитетов» или «бригадиров»), как в случае Д. А. Филиппова, авторитета местной группировки, состоит из не стесняющих движения кроссовок и кожаной или спортивной куртки[499]. Этот стиль одежды отражает также тот факт, что многие из них – бывшие спортсмены (теперь уже не поддерживаемые государством) или крепкие молодые люди, занимающиеся бодибилдингом[500]. Кожаные куртки[501], которые в 1920‐х были аксессуаром большевистского комиссара, видимо, подчеркивают мужскую мощь.
Слева (ил. 4) стоит боец А. В. Данильченко (он есть и на предыдущем фото). Справа (ил. 5) авторитет Уралмашевской группировки С. М. Иванников (с. 1993); здесь он в тренировочном костюме, тогда как на новом памятнике – установленном в XXI веке бронзовом бюсте – он одет в костюм с галстуком. Некоторые авторитеты, желающие выглядеть иначе, чем рядовые, носили кашемировые костюмы от известных модельеров и шелковые рубашки без галстуков, с расстегнутыми верхними пуговицами. Их английские ботинки стоили около 500 долларов, золотые часы (предпочтительно марки «Ролекс») – более 25 тысяч долларов[502].
Ил. 6. В. Жулдыбин, уралмашевский авторитет
У другого уралмашевского авторитета, Владимира Жулдыбина (1968–1995) (ил. 6), на пальцах два сверкающих перстня, один с печатью, другой с бриллиантом или каким-то редким драгоценным камнем; вокруг шеи тяжелые золотые цепи, на запястье часы, как у большинства боссов[503]. Общая стоимость золотых украшений могла доходить до 50 тысяч долларов[504]; на одной из цепочек на шее обязателен крест, иногда украшенный бриллиантами.
Нательный крест носят большинство бандитов – в качестве религиозного символа и как «корпоративный» знак. До революции нательный крестик носили только под одеждой, демонстрировать его считалось дурным тоном. После революции его тоже прятали: демонстрация креста представляла политический риск. В качестве ювелирного украшения некоторые женщины начали носить крестики в брежневское время, отчасти как модный знак несоветских настроений 1970‐х – начала 1980‐х годов. В девяностых же он превратился в элемент стиля «новых русских». Иными словами, квазидиссидентский крестик брежневской эпохи стал модным символом экономической власти.
Ил. 7. Мусульманский памятник. Широкореченское кладбище
Ил. 8. Мусульманский памятник. Широкореченское кладбище
Исламская идентичность на надгробиях обозначается полумесяцем со звездой в верхнем углу, в том же месте, где на православном памятнике фигурирует крест. Загробный мир мусульман роскошен в своей материальности (в отличие от более аскетичного загробного мира христиан). И хотя в соответствии с наставлениями, прописанными в Коране, репрезентация умершего на надгробии считается нежелательной, в последние десятилетия на кладбищах все чаще можно встретить мусульманские памятники с портретами.
Мусульманские мафиозные памятники на Широкореченском кладбище в Екатеринбурге часто тоже дают примеры «демонстративного потребления» золота: сверкающие цепи, перстни, часы, ременные пряжки, запонки. На двух памятниках (ил. 7, 8) фигуры изображены не возвышающимися над всеми, а сидящими. Бандит слева (имя его мне неизвестно) восседает на кресле, одну руку положив на подлокотник, другую – на столик с обязательными южными фруктами, а также бутылкой, скорее всего, коньяка и рюмкой. Второй (его имя мне тоже неизвестно) восседает на стуле, а не на кресле; как и на первом памятнике, рядом с ним изображен столик с фруктами; напитка нет, но есть пепельница; в руке – дымящаяся сигарета. Эти детали отличают мусульманские надгробия от «православных». На них изображают не только фигуру почившего, но и жанровую картину богатой частной жизни. Воскресший во плоти восседает в царстве мертвых в темном домашнем пространстве, озаренном полумесяцем и звездой. На первом памятнике свет излучает нательное золото, к тому же горят свечи; на втором свет излучает небо над лесом сверху, который сливается с деревьями самого кладбища.
Ил. 9. Н. Н. Моразовский. Мусульманское надгробие с двойным портретом. Широкореченское кладбище
Загробный мир мусульман роскошен в своей материальности (в отличие от более аскетичного загробного мира христиан). И хотя в соответствии с наставлениями, прописанными в Коране, репрезентация умершего на надгробии считается нежелательной, в последние годы на кладбищах все чаще можно встретить мусульманские памятники с портретами.
Редкий вариант монументального мафиозного надгробия – двойной портрет. Такой мусульманский памятник стоит на могиле Николая Моразовского (1968–1991) на Широкореченском кладбище (ил. 9). Моразовский изображен сидящим в двух разных позах перед занавесом и за красиво убранным столиком. На фотопортрете «от братвы» (справа) он представлен совсем юным, с одним лишь золотым перстнем. Заказанный семьей второй портрет изображает Моразовского в полном расцвете сил, тело и костюм богато украшены золотом. Как и на предыдущих мусульманских памятниках, это изображение воплощает потребительский достаток: вместо «девственных» цветов справа – изобилие фруктов, вместо рюмки бокал и бутылка фирменного спиртного напитка. Поза динамичнее, чем на раннем портрете, в ней – готовность к быстрой агрессии или защите. Даже столик более функционален: вычурные ножки заменены самыми простыми. Иными словами, двойной портрет Моразовского вносит элемент временно́го развития в репрезентацию психологического и экономического статуса покойного.
Ил. 10 и 11. И. Ф. Чеботарев. Двусторонний памятник. Фотопортрет с передней и задней сторон. Кузьминское кладбище
Этого нельзя сказать о более простых двойных фотогравюрах на Кузьминском кладбище в рабочем районе Москвы, где тоже есть несколько ансамблей в подобном роде. Московские двойные портреты куда экономнее: вместо двух отдельных стел – одна, с фоторепрезентациями с обеих сторон[505].
Самый заметный двусторонний памятник, расположенный на главной аллее Кузьминского кладбища и обрамленный белой мраморной аркой, принадлежит Ионе Федоровичу Чеботареву (1963–1994). С одной стороны на нас смотрит крутой парень в фирменной спортивной куртке (ил. 10); с другой – он же в белой рубашке с короткими рукавами и в кроссовках (ил. 11). На памятнике также указаны две его клички – Андал и Костеще. Отсутствуют, однако, надгробный крест и нательные украшения[506]. По сравнению с екатеринбургским двойным памятником, отличающимся репрезентацией возраста – времени, – двойной портрет в Кузьминках выполняет несложную функцию: изобразить бандита в двух разных туалетах. Вместо роскоши и достатка налицо незамысловатый фотореализм.
Правда, качество гравировки высокое, как и на другом кузьминском памятнике – Афанасию Дубровину (1958–1993), который стоит на главной площади (ил. 12). Любопытно, что более интересный портрет размещен на задней стороне; там он, одетый в темный костюм с черными бархатными лацканами и белоснежную рубашку с галстуком, стоит на черно-белом кафельном полу – элемент красивой жизни. Спереди же он изображен вполне стандартно: в открытой рубашке и улыбающийся.
Идентичность мафиози определяется не только религиозной принадлежностью, нательными аксессуарами и деталями жанровой живописи, но и его автомобилем. Предпочтение отдается либо джипам типа «Чероки», либо самым дорогим «Мерседесам», символизирующим буржуазный достаток[507]. Особенно интересно в этом отношении изображение на могильном камне Михаила Кучина – одного из руководителей екатеринбургской Центровой банды, убитого в 1994 году в возрасте 34 лет (ил. 13).
Трехметровый малахитовый памятник[508] ценой 64 тысячи долларов возвышается на главной аллее Широкореченского кладбища. Влиятельный бизнесмен[509] изображен в дорогом фирменном костюме; рубашка расстегнута на несколько пуговиц; виден и нательный крест. Самое важное: он держит в руке ключи от «Мерседеса» (ил. 14). Точнее, у него на указательном пальце висит брелок, к которому приделана подкова, символ счастья. Инкрустация из драгоценных камней на подкове символизирует власть Екатеринбурга над добычей и продажей драгоценных камней. Вокруг плиты с фотопортретом «расставлена добротная могильная утварь – стол, две скамейки и вазы <…> Все из того же габро <камня типа малахита>, все очень массивное. Это будет жить вечно», – пишут корреспонденты «Коммерсанта»[510]