Чт, 20:37. Купил недорогие билеты в Ла Фениче на «Африканку».
Чт, 21:09. Для памяти: свисток на заднем дворе. Первый раз услышав рано утром, решил: кто-то собирается на работу, не обращая внимания на закипающий чайник.
Чт, 21:10. Свист, однако, сопровождает мою венецианскую жизнь в разное время суток, почти постоянно. Столько чаю выпить нереально. Думаю, это сквозняк тупика, ветер.
Чт, 21:15. Сегодня в Венеции большой и правильный праздник (но не выходной) – день избавления от чумы в 1630 году, во славу чего и построили Салюте.
Чт, 21:16. Раньше в этот день через Гранд-канал строили наплавной мост из лодок, по которому шла процессия с зажженными свечами. Теперь мост понтонный.
Чт, 21:17. Только в этот день у Санта-Мария делла Салюте открываются центральные врата, а во всех алтарях и капеллах служат службы.
Чт, 2:18. Народу – море.
Чт, 21:19. Толпу, кстати, регулировали карабинеры, так что порядок соблюдался. На любом пятачке внезапно возникали палатки, торгующие свечами по €3.
Чт, 21:21. Внутри было ни продохнуть, ни пофотографировать. Толпа пыталась растечься по внутренним порталам, в каждом из которых глаголил свой священник.
Чт, 21:22. Но подойти к капеллам со свечами было нереально. Да я и не пытался. Потолкался возле Тициана и пошел прочь, к Догана ди Маре, где людей меньше.
Чт, 21:23. Чтобы снова не попасть в толпу, пришлось обогнуть стрелку Дорсодуро возле музея Пино, выйти на набережную с другой стороны, где народа не было.
Чт, 21:24. Возле набережной Неисцелимых, однако, вновь столкнулся с пассажиропотоком, превосходящим человеческое терпение: народ возвращался с гульбища.
Чт, 21:25. Можно было зайти на выставки набережной (биеннальные павильоны, какой-то арт-фонд с выставкой Лихтенштейна), но я решил, что для этой поездки в Венецию искусства хватит.
Чт, 21:26. Хотя с Лихтенштейном могла бы выйти забавная рифма: его большую экспозицию я видел в 1997 году на Биеннале. Но от рифм я устал не меньше, чем от арт-объектов.
Чт, 21:27. Просто шел закоулками куда глаза глядят, пока не оказался у моста Академии, откуда и пошел в сторону Ла Фениче. Остальное вы уже знаете.
Чт, 21:28. На Сан-Марко сегодня, неожиданно совсем, огромные стаи голубей. Никогда не видел столько. Видимо, у них тоже праздник.
Чт, 21:28. Дождь им не помеха.
Чт, 21:42. Сегодня ночью, возможно из-за праздника, колокола отбивали каждый ночной час. Тихо, как если больной мечется головой по подушке, но настойчиво.
Чт, 21:42. Целенаправленно, сосредоточенно вели город к полному выздоровлению.
Чт, 23:21. А может ли вообще быть такое, что утром и вечером канал течет в разных направлениях?
Пт, 00:10. Над моим домом прямо сейчас проходит постоянно усиливающийся «грозовой фронт».
Венецианское стекло. Фотографическая конвенция – 1. Поэзия и карты
1
Фотографа ведь можно даже уподобить ленивому поэту, точно так же вытягивающему из воздуха некое сгущение, языковое и семантическое, до него не бывшее, с помощью игр ума, ловкости рук и пристальной внимательности к окружающему миру.
Для того чтобы снимок заговорил, попав в систему опознаваемых координат, когда его изображение воспринимается как конвенциональное, нужны усилия, схожие с усидчивостью прозаика, тогда как зарифмовать куплет «на случай» может практически каждый.
2
Чем еще хороши туристические центры – возможностью расслабленного фотографирования.
Вероятность быть зафиксированным здесь входит в общепринятую конвенцию, это как погода, от нее не спрячешься.
Приезжая в Венецию, все как бы заранее подписываются под виртуальным договором стать частью разноязыкой толпы, постоянно попадающей в кадр, от этого же тоже никуда не деться, поэтому человек с фотоаппаратом в Венеции не опасен.
Как правило, это ошалевший от необъятной красоты турист, желающий увезти с собой как можно больше складок местного ландшафта.
3
Кстати, о хватательном рефлексе.
Бороться с ним можно, лишь переведя его в сознательную (осознанную) плоскость.
Собственно, все эти многочисленные торговцы в сувенирных палатках паразитируют на хватательном рефлексе своих современников, обязательно впадающих в ступор среди мостов, каналов и фасадов.
Постоянно же, на каждом повороте или изгибе улицы, открываются такие прекрасные виды (блеснет водная гладь, выгибаясь серебристой спинкой, солнце упадет в расщелину между домами, сделав угол молчаливого кампо по новому обитаемым), что невозможно удержаться – камера сама вспархивает в руки, пальцы автоматически жмут на спусковой курок.
Все мы жертвы веницейского автоматического письма: город, что сам себя пишет, щедро делится возможностью умозрительного продолжения.
Все знают, Венеция равна романтике, возможности любовного свидания, когда можно пассивно плыть вслед за декорациями, никак особенно в них не вкладываясь.
4
Разве что деньгами или вот фотографированием.
Нарочитой зрительской пассивностью отчасти это все напоминает демона телевидения, развлекающего потребителей ровно столько, сколько хочется.
Так и здесь: регулируешь взаимоотношения с городом, чередуя укрытия и торжественные выходы на улицу, где всегда люди, шум-гам, постоянное шевеление пейзажа, причем не только неба, но и солнечных бликов, бегущих по каналам и окнам, торговой активности соседей, постоянной растерянности заплутавших туристов, тычущихся в карты, подобно рыбам у края аквариума.
5
У этой постоянной городской особенности есть одно важное следствие: в Венеции не стыдно быть чужаком, здесь все такие.
И если в Москве, понимая, что можешь заблудиться, бросаешь взгляд на карту, схему метро украдкой, как бы из вольного любопытства, здесь даже не думаешь прятать бедекер. Ходишь с ним в обнимку, как с барсеткой.
Но погодите сравнивать эту особенность венецианской жизни с оголенными плечами Курагиной – речь следует вести не о городском самолюбовании, но о самобичевании и самоистязании, лишающих Венецию остатков сил.
Сложно проследить и зафиксировать эту закономерность, но для меня существование ее безусловно и схоже со сквозняком, охлаждающим стены, не давая им, болезным, нагреться до чаемого теплокровия.
6
Раз уж однажды мы решили, что Венеция антропоморфна, то полноценная температура ее кровоснабжению жизненно необходима: именно она и стоит на границе, отделяющей жизнь этого странного города от превращения в археологическую руину.
Если вернуться к фотографированию, то это же важный, косвенный, но тест на цивилизационную вменяемость.
С одной стороны, фотографирование запрещено в тоталитарных государствах, с другой – фотографирование без согласия характеризует перехлесты политкорректности западных демократий, вполне справедливо пекущихся о соблюдении прайвеси и защите прав отдельного гражданина.
Именно поэтому должны быть ничейные, почти нейтральные территории, жертвующие собственной кармой во имя торжества вненаходимости, маркированной возможностью тотального фотографирования.
7
Впрочем, Венеция старается, как может, выправить ситуацию почти повсеместным запретом фотографирования внутри замкнутых и закрытых пространств церквей и музеев, который, правда, мало кто соблюдает.
Впрочем, до тотальной фиксации города нам всем еще далеко.
Туристы, как правило, скапливаются на своих конкретных «муравьиных тропах»; шаг в сторону – и вот ты уже попадаешь на территории тихие и пустые (кажущиеся едва ли не заброшенными), поэтому «лак от всех тысяч взглядов» блестит и бликует лишь там, где глазу есть зацепиться за нечто выделенное в дополнительный пунктик, тогда как весь прочий город продолжает плыть в почти полнейшей непроявленности.
Это, кстати, хорошо видно при расстановке геолокаций и тегов, что явилось для меня одним из самых изумляющих открытий внутри веницейской жизни.
Именно плотность соответствий при попытке запостить снимок в тот или иной блог выдает почти везде весьма приблизительные параметры.
Конечно, основные достопримечательности, от Часовой башни до кафе Florian, всплывают почти мгновенно, но более детальная разработка карты – время какого-то совершенно непонятного будущего. Венеция – один из самых тщательно зафиксированных городов мира – от спутниковых карт на Google Maps до развернутых круговых панорам и проработки мобильных приложений, – но все это, если честно, мало помогает сиюминутной ориентировке на местности.
8
Есть какая-то странная пропорция между изученностью ландшафта и растерянностью человека внутри туристических дорожек.
Жесткая логика построения города, структура его паутины, открывается не сразу, но спустя неделю-другую, когда все точно устаканивается с помощью ног, превращаясь в привычку, поверх которой и начинает проступать логика. Но даже врагу не пожелаешь оказаться здесь внезапно и без подручных средств.
В книге «Венеция. Прекрасный город» Питер Акройд посвящает венецианским картам едва ли не больше текста, чем венецианской живописи. В ней он пишет о городских картах уже ближе к концу, в главе, собирающей «главные» венецианские «мифы».
«Карта фиксирует границы. Венеция всегда стояла на границе. Ее называли шарниром Европы. Во всех своих действиях она, по сути, обладает всеми признаками границы – порогового пространства. Она есть вечный порог – не то земля, не то море. Она посредине, между древними имперскими городами Римом и Константинополем. Здесь Италия встречалась с Востоком, и Европа в самых общих чертах встречалась с Африкой. Здесь можно было сесть на корабль, отправляющийся в Левант, и оставить позади христианский мир. Вот почему некоторые полагали, что священная миссия Венеции состоит в объединении западных христиан с остальным миром – с греческими христианами на Босфоре, а также с наследниками ислама и индуизма».
Что Венеция успешно делает и сейчас, правда, уже не на торговом, но на туристическом «поле».
9
В этой главе Акройд приводит слова фра Мауро, бенедиктинского монаха с Мурано и важного венецианского картографа XV века: «Моя карта… всего лишь один из вариантов реальности. Она может быть хоть сколько-нибудь полезной только как орудие воображения. Я полагаю, и самый мир следует рассматривать как совершенное произведение искусства и проявление безграничной воли».
Нужно ли говорить, что само слово (фотографическая) карточка происходит от слова «карта»: все мы, снимая Венецию, пытаемся выстроить собственные варианты реальности, подстроить реальность под себя?
Нужно ли говорить, что все наши снимки, многочисленными незримыми нитями связанные с нутряными мотивациями и ситуациями конкретного момента, не выговаривают всей своей информации стороннему зрителю так, как откровенничают с его автором?
Венецианское стекло. Фотографическая конвенция – 2. Нарушение незапретных запретов
1
В Ка’д’Оро самый лакомый объект – «Святой Себастьян» Мантеньи – висит на входе в экспозицию: бывший хозяин коллекции так ценил эту картину, что специально построил для нее автономную мраморную капеллу. Поднимаешься на второй этаж, и там, среди готических и ренессансных скульптур, в углу тот самый шедевр, возле которого сидит специальный дядька в шарфе и кричит всем, активно вращая глазами: «Но фото! Но фото!»
2
Обычно я фотографирую даже под запретом; в каждой венецианской церкви и тем более в музее на входе висит картинка с перечеркнутым фотоаппаратом, что, разумеется, обостряет погоню за эстетическими впечатлениями.
Моя маленькая партизанская война необходима для работы: во-первых, я убежден, что рассеянное внимание современного человека давно уже не способно фиксироваться на особенностях текущего момента, оно его попросту пропускает.
Во-вторых, по себе я знаю, что со временем (и с доступностью гаджетов) зрение меняется: отныне мы смотрим не только глазами (то есть в одиночестве), но и с помощью дигитальных приспособлений, делящих наше внимание с кем-то еще – потенциальная, но возможность поделиться этим впечатлением с кем-то другим (даже если это ты годы спустя) меняет настрой оптики и ее агрегатное состояние.
3
Да, я понимаю, что фотографирование способствует быстрейшему забыванию и «смерти мгновения», но что делать, если есть только те возможности, что есть?
Поэтому я демонстративно кладу телефон в карман и начинаю осматривать Галерею Франкетти только глазами (кажется, спрятав девайс внутрь куртки или в сумку, разгибаешься и начинаешь держать спину гораздо прямее, чем когда ты фотограф). Выхожу на знаменитый ажурный балкон с видом на Гранд-канал (где, кстати, фотографировать можно), поднимаюсь на третий этаж с картинами второстепенных художников и коллекциями декоративно-прикладного искусства, затем возвращаюсь в «ядро» коллекции Франкетти, чтобы мимо глазастого дядьки – его никак не обойти – идти на выход.
Тут он начинает мне что-то говорить и яростно жестикулировать.
Смысл спича ускользает, но добрая и неагрессивная интонация заставляют замедлить шаг, остановиться.
– Не понимаю, – говорю.
И тогда экспрессивными итальянскими жестами он мне объясняет, что я могу сфотографировать «Святого Себастьяна», он разрешает, только если подойду совсем близко к мраморной капелле.
Туда, где видеокамера не видит. В полость слепого пространства.
4
Уж не знаю, отчего он решил меня выделить из толпы.
Скорее всего, скучал, а может быть, увидел, как я фотографировал коллекцию Франкетти через стекло балкона, стоя на готической балюстраде, одной ногой как бы на улице, и оценил сдержанность, с какой я решил не нарушать музейного запрета.
Поблагодарив его, я начал спускаться на лестнице, услышав, как смотритель с прежней яростью кричит очередному посетителю: «Но фото! Но фото!»
5
Случай этот рассказал мне об «итальянском характере» гораздо больше, чем иные исследования.
Тем более что ориентируешься ведь на «отечественную» традицию репрессивной педагогики и страсть к «административному восторгу» у каждой встреченной штафирки.
Ты же любого другого автоматически нагружаешь собственным уровнем «подлости» и скованности, тогда как свободный человек почти обязан быть ленивым и великодушным.
Благородным, да?
6
Кстати, про видеокамеры.
Их, конечно, боишься больше смотрителей, ибо они анонимны и непредсказуемы. Хотя, честно говоря, я даже не представляю, что могут сделать служители культа сохранения ауры, увидевшие фотографирующего туриста.
Подбежать к нему и «засветить пленку»?
Потребовать удалить фотографии?
Реально ли такое?
Блуждая по Ка’Пезаро, я поднялся на чердачный этаж, куда обычно мало кто забредает, – там базируются коллекции «восточного искусства», прекрасно подобранные и совершенно никому не известные. В Ка’Пезаро и так почти никто не заходит, коллекции там специфические, на любителя, а на полати-то и вовсе добираются единицы.
Так вот именно там, среди китайского оружия и японского фарфора, я набрел на комнату с окошком, в котором виднелись экраны видеонаблюдения за музейными залами.
Знаете ли, что в комнате этой никого не было?
7
Не очень ловкая (но, как всегда почти, немая, непроговоренная) ситуация вышла в церкви Сан-Поло, где в одной из отдельных капелл висит многочастный цикл картин Тьеполо-младшего, описывающий Крестный Путь Христа.
Заходя на очередной объект, аккуратно осматриваешь возможные ограничения для съемки, фиксируя, где сидят смотрители и как расположены камеры.
Со временем это входит в привычку, и когда я пришел в Сан-Поло, то автоматически отметил: у мужика, сидящего на билетах и читающего что-то с планшета, экран монитора рябит абстрактным телевизионным снежком, трансляция не работает.
Именно поэтому, оказавшись в комнате с картинам, ничего не боясь и никого не смущаясь, я сфотографировал все 14 картин, висящих чуть выше уровня человеческого взгляда.
Смакуя и делая «большие планы» деталей.
Лишь на выходе я понял, что трансляция на мониторе включается вместе со светом: пока в капелле никого нет, в ней темно. Но, если кто-то заходит, свет включается автоматически.
8
Почему-то боишься не самого факта съемки, но возможности быть обнаруженным: скрываешь сам процесс, точно подворовываешь.
Как бы обнаруживая стремление урвать себе больше положенного (по закону).
Готовясь к поездке, я скачал себе в телефон мобильное приложение от палаццо Дукале, каждая страничка которого сопровождалась перечеркнутым фотообъективом.
Из-за этого я больше двух недель откладывал поход во Дворец дожей, ибо воображение мое раздувалось в какие-то кафкианские фантасмагории с военным режимом и персональными репрессиями.
В реальности же посещение главного венецианского дворца вышло обыденным и даже скучным: и сфотографировал все, что хотел (правда, там свет такой, что снимки получились размытыми, плывущими), и на запрет нарвался только в Зале Большого совета, то есть в самом центре венецианского центра, пытаясь схватить всю фреску Тинторетто «Рай», которая, кажется, считается самой большой картиной в мире (?). Уж точно самой большой картиной Тинторетто.
9
Конечно, я почти никогда без особой надобности не лез на рожон, однако фотографировал почти все, что нужно было мне для работы.
Тем более когда начал хадж по бесконечным венецианским церквям, впечатления от которых уже на второй день сливаются в единую серо-буро-малиновую липкую ленту для ловли мух.
При этом постоянно расспрашивая знакомых и попутчиков, а также «работников культа», почему же все-таки в некоторых культурных и религиозных институциях можно снимать, а в других нет.
Тут, кстати, помимо прочего, важен вопрос ценообразования.
Де, за свои деньги турист имеет право получить весь комплекс услуг, даже и полулегальных.
10
Конечно, есть музеи и церкви, жирные, как домашние коты, они с легкостью задирают цены и вывешивают всевозможные запреты: их мало кто минует и можно не париться о репутации.
С другой стороны, есть принципиально демократические институции типа Венецианской биеннале, демонстративно вовлекающие зрителей в интерактивный диалог.
А есть опустевшие и опустошенные палаццо (как, скажем, Гримани или же весьма специфический Фонд Кверини-Стампалиа, «заточенный» под студентов и продвинутую молодежь), которые почти стыдятся брать большие деньги за билеты: шедевров там наперечет, так пусть хоть фотографированием побалуются. Так, что ли?